Петр Катериничев - Тропа барса

Уходят Шекспир, Моцарт, Пушкин… Да, они оставили миру «песен дивных», и люди тешат себя этими песнями, полагая себя подобием Божиим, но оставаясь теми, кто они есть, стадом ненавидящих и ненавистных друг другу существ!

Маэстро опустился в кресло, пот градом катился со лба… Он закурил, выпустил струйку невесомого дыма… На лице его блуждала улыбка, но теперь это была улыбка артиста, заслуженно принимающего восторг зала. Теперь ему остается сказать заключительные слова, решил Крас. И ошибся.

— Король Лир… Ты никогда не задумывался, почему этот старый маразматик вызывает сочувствие? Брошен детьми, предан вассалами?.. Больной, несчастный, добрый старик… Больной и добрый? Ха-ха! Шекспир не так прост; он написал старика таким, каким он и был; его алчное властолюбие не знает границ! И раздача своих владении — вовсе не альтруизм и не явление старческого маразма… Лир всегда был своеволен и своевластен, но вот кровь стала слабее течь в его жилах, наркотик власти не мог гнать ее с такой силой, чтобы восьмидесятилетний старец почувствовал былой азарт, былые страсти; он не желает просто существовать, он хочет жить! А если не хватает своей крови, жизнь продлевают, проливая чужую.

Да, он был король, а потому желал власти любой ценой и не собирался жертвовать ее никому! Власть не милостыня, чтобы бросать ее нищим! И он разделил королевство! «Разделяй и властвуй»! О, старый повелитель знал, чего хочет: ему нужны были власть и война! И он получает власть и войну! Странствуя между дочерьми, возбуждая одну против другой, привлекая Францию и иноплеменные войска… Только теперь он счастлив! Он — живет! Кромешная тьма, изгнание, ливень, гроза, ночь — но он живет! Наркотик войны, наркотик власти, наркотик тщеславия! Его, гонимого детьми, тешит старческое тщеславие, Лир упивается своим изгнанничеством и обманывает всех!.. Одна за другой гибнут дочери, а власть, его власть, не достается никому! НИКОМУ!

Король Лир куда удачливее пушкинского барона, скупого рыцаря; тот не сумел унести в могилу золото, этот так и не отдал никому власти, сделавшись мертвым владыкой бриттов; на острове остались царствовать война, разорение и смерть…

Маэстро устало опустился в кресло. На этот разон был очень бледен и абсолютно спокоен.

— Недурно задумано, не правда ли? Разделить, раздать королевство, чтобы сохранить власть навсегда… Так ты понял, каков Лир? Не шекспировский, наш Лир?

Мы с тобой — всего лишь жалкие слуги смерти, носители зла, исполнители, а он…

Он — безукоризненно, безупречно нормален, расчетлив… Он — как все, а потому он и есть порождение зла! Он понимает это стадо, он внутри и вовне, он и овца, и сторожевой пес, и волк в одном лице… Он — слуга, раб тех же стереотипов, каким следует это стадо, именуемое человеческим, все вместе и каждый в отдельности…

Именно потому он и удачлив, и понятен… Но Лир — не единственный оборотень на этой земле, и, чтобы быть успешным, ему нужны мы. Ты и я. Жалкие психи, сумасброды, жрецы смерти… Время от времени и ты, и я совершаем никем не предвидимые, непредсказуемые поступки… И наше знание словно приобретает новое качество. И тем — приобретает новое качество знание Лира.

Мир жесток. Побеждает тот, кто может уйти от стереотипа, вернее, кто может навязать окружающим новый, желанный стереотип им известного, ими любимого, но всегда — непознаваемого: смерти. Каждый из нас примитивен, но нас обоих просчитать не может никто, даже Лир. А ему и не нужно нас просчитывать, он делает лучше; он нас использует. Ты никогда не чувствовал себя отработанной, жалкой клячей? Вот и я… После каждого дела. Но мы другой жизни не знаем и не желаем никакой другой жизни! И ты и я опасаемся Лира только потому, что нас пугает его непостижимый для нас рационализм и расчетливость, как других пугает наше с тобой отступничество от норм, которые людишки называют моралью… И ты и я — Сальери, и мучаемся мы оттого, что каждый из нас ищет своего Моцарта…

Тебе, Крас, доставляет удовольствие уничтожать красоту и совершенство — и ты ломаешь хребты девчонкам… Как ты мелок… Или лелеешь мечту встретить прекрасную Афродиту и уничтожить Любовь? Не будь дураком. Крас, в женщинах нет любви, нет ничего, кроме похоти течных самок… Любовь — только в воображении гениев… Как жаль, что мы разминулись в веках… Мне надоело забивать овец. Мне нужен Моцарт…

Маэстро снова обессиленно закрыл глаза, и Крас бы не удивился, если бы сейчас Маэстро проигрывал в памяти что-то из сочинений непревзойденного Вольфганга Амадея…

— Готово, — нарушил уединенное безумие Маэстро Котин.

— Фоторобот? — уточнил Крас.

— Да. Сделать для вас распечатку?

— Не нужно. Мы посмотрим на экране. Ведь при распечатке многое теряется.

Крас, а за ним и Маэстро прошли в соседнюю комнату, наклонились к экрану компьютера, рассматривая изображение. Маэстро мельком глянул на Краса, желая удостовериться… Да, на лице того была написана озабоченность. Крайняя озабоченность.

— Ну что ж, дружище Котин… По крайней мере, твой оптимизм тебя не подвел.

Будешь жить дальше таким же бодрячком, — потирая тонкие пальцы, возвестил Маэстро. — Но не обольщайся: все равно пристрелят. Уж поверь чутью мастера! — Снова обернулся к Красу:

— Узнал?

— Да. Гончар.

— Именно. Вот, значит, какие он теперь горшки выпекает! Я-то полагал его давно почившим легионером на какой-нибудь малой войне: уж оч-ч-чень способности были у парня… выше среднего. А он, здрасьте вам, туточки! Вот что, Котик, составляй официальный запрос: Гончаров Олег Игоревич, ну и так далее. Мотивировки придумай сам. Подпиши требование вот этим кодом, — Маэстро вынул из кармашка четырехугольник, похожий на кредитную карточку, передал Котину, — и засылай по системе спецсвязи через Москву. Туда-сюда-обратно… Полагаю, досье и все координаты этого бравого вояки мы получим от здешней службы безопасности часа через полтора-два.

— Если они есть… — утомленно произнес Крас.

— Как не быть! На такого-то молодца! — Маэстро вздохнул, добавил:

— Если ничто не помешает. Ну а что нам может помешать, а, Котик? Правильно мыслишь, ничего, кроме смерти! Ну а смертью в этом городке теперь распоряжаюсь я. Я! Ты понял?

Действуй!

— Есть.

— Гончаров — один из двух бойцов, уцелевших из отряда Барса, — произнес Крас, когда сотрудник вышел, плотно закрыв за собой дверь.

— Что с того? Крас, с каких это пор тебя волнуют покойники? Призраки? Или «мальчики кровавые в глазах»? Хм… Ты же специализируешься по девочкам! Да и Барс был совсем не мальчик — он был хищник, один из самых опасных, кого я когда-либо знал. Этакая странная порода: служебный Барс. Такие не выживают. Или я ошибаюсь?..