Петр Катериничев - Время барса

— Умывайся, подмывайся, что хошь делай. Время есть. Глобусу по мобильнику звякнули, он щас отъехал на стрелку, минут на сорок… Меня оставил. Я вас подожду за столом. А вы пока это… в порядок приводитесь все-таки… А то, — он кивнул на Ирку, — страшна, как крыса водяная. Даже на вид скользкая.

— Вали, пельмень! — вякнула на него Ирка. — Век бы твои поросячьи буркалы не видеть.

Маленькие глазки коренастого сузились, словно совсем заплыли.

— Ты бы у меня поговорила, кабы не дачная была. Да не Глобусова. Ниче, придет срок. Посчитаемся.

— Ты считать-то умеешь, варнак мордатый?!

— Ладно, поговорили. Чтобы через полчаса были как пенки на молоке, белые и пушистые, поняли?! — Мямликова голова выдернулась из приоткрытой двери и исчезла.

— Раскомандовался… Каток асфальтовый… — прошипела Ирка.

— Кто они вообще такие? Вместе с Глобусом?

— Глобус — авторитет здешний, Мямлик — шестерка у него. Чего тут неясного?

А тебе они зачем? — насторожилась Ирка.

— Для гербария! — рассердилась Аля. — Ты что дуру из себя строишь?!

Думаешь, как меня подставила там, в Южногорске, жизнь моя стала краше и веселее?

Полной приключений и неги?

— А ты на меня не ори! — вскинулась Ирка. — Ненавижу я вас, таких гладеньких и чистеньких… В детстве мамашки вам носики платочками промакивали, папашки — в шубки заворачивали… И по жизни у вас одна забота: как из хрущевок выдернуться да по жизни вперед пихалками пробиться, не так?.. А я что помню?

Квартира была как хлев сучий… А родительница моя без бутылки не засыпала! И мужики к ней ходили грязнее грязи, а как мать напьется и уснет — на меня, десятилетнюю, взбирались… Больно было… И хоть бы один, хоть из интереса приласкал или слово хорошее сказал… Самое ласковое, что я слышала, было — «давай». Или — «становись». Только и помню из детства — боль, голод и страх, что у матери выпить нечего, а значит, бить будет… Но голод — пуще. Часто — жрать нечего было совсем. Счастливое детство, да?

Аля отрешенно пожала плечами. Бетлицкая смерила ее взглядом, усмехнулась горько:

— Вот мы с двумя пацанами и начали пьяных выставлять. Сначала — выпивох обирали. Потом — глушить стали. Ну и ухайдокали двоих: получилось, что до смерти. Я на малолетку попала… Там — вообще плохо, за забором, и казалось мне, из-за этого забора мне ни в жизнь не выбраться… Да люди «добрые» помогли…

Заботливые… Фонд превращения скотины в животное… Ну и что? У них я впервые в жизни поела досыта.

— Когда; надоест себя жалеть, сообщи. Ирка подняла глаза, и Аля заметила, что взгляд ее снова стал жестоким и жестким, как наждак.

— Жалеть? Ха-ха. Да у меня все х-хорошо. Просто з-заме-чательно! Ты что, думаешь, я хоть минуточку страдала, что того гладкомордого Ландерса завалила там, в Южногорске? Да ничуточки! Жизнь такая: одни обжираются до отрыжки, а другие в этой их блевотине живут! Так пусть хоть боятся: пуля в любой башке одинаковые дырки делает! Пусть боятся!

Ирка достала пачку, выудила сигарету, чиркнула кремнем зажигалки, затянулась жадно.

— Ну что ты на меня пялишься, как муха на дерьмо?! Что ты в моей жизни понять можешь?! Весь сволочизм в том, что и мать моя жива… Спивается где-то втихую… А я… как мертвая. Точно, как мертвая.

Словно какая-то пружина дошла до предела растяжения в Иркином теле; плечи ее опустились, и девчонка заплакала, — но теперь тихо, устало, обреченно:

— Жалеть… Ну и жалею себя, ну и что?.. Никто никогда меня не жалел…

Всегда одна, и все вокруг — как волки… — Подняла взгляд:

— Что ты так смотришь? Не нужно мне ничьего сочувствия, поняла?! А ты — беги к папашке с мамашкой, они тебя и в попку расцелуют, и по головке погладят!

— Мои родители сгорели, — неожиданно для себя произнесла Аля бесцветным, как дешевая бумага, голосом. — В машине. А я ничем не могла им помочь.

Ирка вздрогнула, будто ее хлобыстнули поперек спины широкой ременной плетью.

Аля продолжала, отрывисто, тихо и монотонно, словно робот-автомат:

— А до этого за нами гнались на машинах. И на вертолете. Стреляли. Я потом ничего не помнила. Жила в детдоме. Много лет. Я даже не знала, кто я и чья.

Узнала совсем недавно… А от папы и мамы не осталось ничего. Даже могил. Только я. У меня постепенно жизнь как-то налаживаться начала. Год назад. Потом появилась ты, хорошая такая, застрелила Ландерса и подсунула мне черный пистолет в сумочку. С тех пор я в бегах. — Она остановилась, поперхнувшись, чувствуя, как слезы комком подкатывают к горлу, сдержалась:

— А вообще… Живи как знаешь.

Только когда будешь стрелять, не забывай, что у богатых тоже есть дети. И люди вокруг — живые… И еще… На чужой смерти свою жизнь не построить. Никому.

Прощай.

Аля развернулась, собираясь уйти. Ирка вскочила, схватила ее за руку:

— Егорова, подожди… Пожалуйста, подожди! — Иркины глаза сделались совершенно беспомощными, словно она много лет носила очки, а теперь вдруг сняла.

— Аля… Что мне делать? Что?

— Живи.

Ирка отвела взгляд, уставилась немигающе в белую стену:

— Как жить?

— Как сможешь.

— Я никак не смогу! Ты просто не знаешь… Нужно… Никто ниоткуда меня не отпустит… живой.

— Откуда не отпустит?

Ирка только покачала головой.

— Хочешь помощи? Тогда говори! Мне тоже с этого крючка слезть надо! Может, сумеем вместе?

Ирка бросила мгновенный взгляд на Алю, и той показалось, что она разглядела в нем надежду, слабенькую, как искорка на пепелище.

— Что такое Дача? И почему ты меня испугалась, когда увидела? Да говори же!

— Я подумала, ты пришла меня убить.

— Почему ты так подумала?

— Потому что ты жива.

— До-о-обрая девочка Бетлицкая.

— Какая есть! — окрысилась было Ирка, но сразу сникла. Помялась, добавила:

— Тебе удалось убежать, и я рада этому. Честно.

— Бег был… с большими препятствиями.

— Слушай, Егорова… А почему они выбрали тебя?

— В смысле?

— Пистолет куда проще было бы подложить какому-то парню. Тому же Бовину, к примеру.

— Бовин — парень?

— Ну, с виду…

— Я бегаю быстрее. И — стреляю лучше.

— Ты стреляла?

— Нет, исполняла фугу ре минор Баха. На кастаньетах. с оркестром и хором оч-ч-чень привлекательных мальчиков.

— Ты чего, крутая?

— Я быстрая.

— Я тоже хочу быть быстрой. Я хочу сбежать от них. Оттого и с Глобусом связалась.

— Глобус — местный авторитет?

— Да.

— А — Дача?

— Это вроде базы. Или дома отдыха. Там мы живем.

— Кто — «мы»?

— Я, Оля Петрова, четверо охранников.

— И кого они охраняют? Вас?

— А чего нас охранять? Куда мы сбежим? Вернее… Нет, за территорию Дачи мне не положено… Но — сидим мы на ней уже больше полугода, и соглядатаи наши ошизели от безделья и скуки… Олька, вообще, еще более дерганая, чем я. Она… она как и ты: сначала детдом, потом колония. Что ей терять? Ничего. Вот только странная она.