Петр Катериничев - Время барса

Теперь Глостер застыл, посреди комнаты, глаза его будто заволокло матовой дымкой, они сделались мутными" как стекло пивных бутылок; руки он снова скрестил на груди… Адя было подумала, что этот фигляр продолжает играть теперь какого-нибудь божка или идола, но нет: все тело Глостера сотрясла судорога, лицо посерело, он кое-как, боком проковылял на негнущихся ногах к просторной кровати, рухнул на нее как подкошенный — будто кто-то выбил у него из-под ног землю.

Выгнулся всем телом, словно в столбняке, закусив губу — струйка крови мгновенно потекла по подбородку. Але он вдруг почудился упырем, только что умертвившим очередную жертву…

Все это продолжалось совсем недолго, может быть, всего несколько десятков секунд, но Але показалось, что время иссякло, что она лежит здесь непостижимое количество лет, что… Она представила себя голой дряхлой старушонкой, жалкой, скукоженной, с изможденным, испещренным морщинами лицом, с пергаментно-шершавой кожей, с обрюзгшими складками на животе, бедрах, спине… И словно далекий голос напевал под гитарный аккомпанемент стихи:"Ты так прекрасна, . ты так прекрасна, но ты пойми, что красота твоя не вечна…" А видение… Видение было столь пугающим и реальным, что девушка была готова умереть .немедленно, сейчас же, лишь бы никогда не увидеть этого наяву. Оглядела себя: нет, все нормально…

Но… странно, никакого облегчения не наступило. Или — этот безумный Глостер добился своего, и страх она теперь будет носить в себе всегда?

От своих мыслей она очнулась, когда услышала характерный металлический звук: обоюдоострое лезвие выкидного ножа мутно и томно переливалось прямо перед ее лицом .девушка даже не успела испугаться, как капроновый шнур, стягивающей ее запястья, распался, и руки стали свободными. Потом Глостер подал ей спортивную куртку, разрешил:

— Набрось.

Вслед за этим мужчина протянул ей наполненный на две трети солнечно-янтарной жидкостью широкий толстостенный стакан.

— Коньяк, — пояснил он. — Пить в одиночестве — плохой признак. Вот я и решил делиться. Ядом нужно делиться — не то дьявол наказывает немощью. — Глостер развел руки в показном бессилии, оскалялся в улыбке. — И не думай, красавица, что я пугаю тебя специально. Жизнь вообще уродлива, я вовсе не исключение; особенно уродливы люди, ибо не многие из них искренни, большинство — ходят в личинах, притворяются… Меня не бойся, я могу лишь убить… Бойся их! Они — совратят тебя сказкой о добре и бессмертии — и погубят пуще и злее!

Аля беспомощно обвела взглядом комнату, себя, жалкую и растерянную… Нет, умом она понимала, что именно такую ситуацию, возможно, хотел смоделировать этот человек в черном, но — зачем? Зачем она ему нужна? Ведь не . затем же, чтобы слушать идиотские речи и быть единственным зрителем в этом театре одного актера… Зачем?

Глостер вернулся в кресло, взял свой бокал, налил до половины, приподнял, разглядывая напиток на свет.

— Ты спросишь, зачем ты здесь? — произнес он, но Аля даже не удивилась тому, что он расслышал ее мысли. Она давно знала, что люди могут слышать, улавливать мысли других; в наш «просвещенный век» они просто «заболтали» собственные способности, Заменив телепатию телевидением и ясновидение — гаданием… А впрочем, она вполне могла произнести свой вопрос вслух. — Зачем?

Девочка, тебе просто не повезло. Ты — рыбка, ставшая живцом. По правде говоря, мне совершенно наплевать, останешься ты жить или умрешь… Как правило, живцы если и выживают, то только затем, чтобы стать очередной наживкой… Комуеще нужны такие калеки?

— Я… я похожа на калеку?

— Как все мы, люди войны. Как все хищники, У нас протез вместо души. — Глостер совершенно непритворно вздохнул, отсалютовал девушке бокалом:

— Ты — хищник по крови, девочка, а хищнику нет жизни вне войны. Так? Так. Ну что, за честность? Или за правду?

«Кому нужна такая честность и такая правда?» — пронеслось в Алиной голове, но она ничего не сказала, только успела скривиться в усмешке… Что поделать, если фортуна играет на чужой стороне, где-то там, в дальней дали, несбыточной, как телевизионное Зазеркалье… А в твоих краях колоду тасует рок, и колода та оказывается загодя крапленной и меченной, и надежда твоя на жизнь еще не умерла только потому, что ты сама — живая… А, будь что будет… Лучше быть пьяной, чем мертвой! Тремя глотками Аля осушила бокал, разом почувствовав, как комната смягчила предрассветные очертания и искусственный свет стал казаться теплым и живым. Да! Лучше быть пьяной.

Глостер тем временем закурил, пыхнул дымом, развалился расслабленно в кресле. Потом встал, снял с кровати атласное, шитое серебром покрывало набросил его на Алю, накрыв ее почти целиком, хмыкнул:

— А так ты похожа на распутную юную монашку, которую тайно принимает в своей уединенной келье нестарый еще аббат, наставляя в святом послушании и предавая наказанию розгой плоть за неуемное буйство духа… Ну а я… Поверь, милая девочка, я не гей, но что-то мешает мне воспринимать твою наготу с соблазном и чувственностью. Может быть, потому, что рядом со смертью порой совсем не до любви? — Глостер вздохнул непритворно тяжко. — А знаешь, что мешает? Всего-то сознание того, что через несколько — минут? часов? дней? — нет, скорее все же часов твое красивое тело станет именоваться «неопознанным трупом»… А еще через пару дней в твоих внутренностях станут копошиться черви.

Чего еще, по правде говоря, бояться нам, цивилизованным и современным, давно не страшащимся ни дьявола, ни Бога. — Глостер глупо и принужденно хмыкнул:

— Мы, цари природы, — боимся червей! — Он закрыл глаза, устало провел ладонями по лицу, спросил Алю тихо, вкрадчиво:

— Тебе страшно жить?

— Я хочу еще выпить.

— Тебе страшно… — удовлетворенно кивнул Глостер. Всем страшно.

Этот Глостер был прав: ей было не просто страшно ей было жутко до колик, и никакой алкоголь не помогал, он только застилал сдерживаемыми слезами все сущее вокруг, но вот превратить эту реальность в кошмарный сон, заставить исчезнуть с тем, чтобы девушка проснулась… Проснулась… Где?.. В гостиничном номере в Приморске? Дома в Княжинске? И где ее дом на самом деле? Или — его у нее никогда не было, и все, что случилось с нею с самого рождения, — всего лишь бред, жалкая прихоть какого-то из падших ангелов, решившего хоть так развеять скуку этой жизни, пока не пришло время вечной смерти?..

Мысли эти неслись, ускоренные алкоголем, но и им Аля была рада: лучше уж мысли, чем те самые «виденья гробовые», которые так умело вызвал в ней этот «черный человек»… Или — что-то его напугало или унизило когда-то давно так, что с тех пор он пережигает этот свой страх и унижение в пламени чужих страхов, чужих унижений, чужих жизней… И — что? Пожалеть его теперь?