Андрей Дышев - Закон волка

Стараясь двигаться как можно быстрее, я проскочил мимо окна, снова ныряя в тень, успев заметить Розу в черном шелковом халате, сидящую перед зеркалом. Она что-то творила со своей прической, подняв полные руки над головой.

Окно Леши оказалось закрытым, и сквозь стекло я не мог рассмотреть, в комнате он или нет. Пришлось рискнуть и постучать по раме. Это не дало никакого результата. Постучал снова.

Я чувствовал, как мои кроссовки медленно съезжают с карниза. Надо было либо возвращаться в свою комнату, либо прыгать вниз, но этот трюк наверняка будет стоить мне поломанных ног. Во-первых, высоко, а во-вторых, темно.

Я пошел обратно, понимая, что возвращение в свою комнату, запертую изнутри, — это тупиковый вариант, который вряд ли окажется лучше поломанных ног, но я не мог долго стоять на месте, держась за узкий оцинкованный подоконник кончиками пальцев.

Перед окном Розы я остановился, осторожно заглянул за штору. Женщина уже лежала в постели — головой к окну — и читала книгу. Из-за спинки кровати я видел только ее черную копну волос. Маленькая настольная лампа на туалетном столике освещала маникюрные инструменты — ножницы, пилку для ногтей, кисточку. Неджентльменское отношение к женщине — это ужасно, это противоречит моим принципам, но другого выхода у меня не было. Оконная рама, когда я медленно распахнул ее, зашуршала о шторы, на женщина повернула лицо в мою сторону, когда я уже стоял у самой кровати, сжимая пилку для ногтей, как нож. Она, должно быть, читала какой-то крутой детектив, и глаза ее были полны немого ужаса.

— Тс-с-с, — сказал я ей как можно более миролюбиво, прижимая палец к губам. — Только не надо кричать. Я вовсе не намерен вас резать.

Теперь она вспомнила о своей пышной груди и кодексе женской чести и медленно натянула край одеяла до самого носа.

— Что вам надо?

— Шоколада. — Я мельком оглядел комнату, проверил, закрыта ли дверь, вынул из замочной скважины ключ и сунул его в карман. Затем снова подошел к кровати и сел в кресло напротив. — Простите, что я так бесцеремонно, но моя дверь почему-то оказалась запертой снаружи. А выйти, кроме как через вашу комнату, невозможно… Вы ведь не будете кричать, правда?

— Не буду, — согласилась женщина, глядя то мне в глаза, то на мою руку с пилкой. Я положил пилку на туалетный столик. — Но чего вы сидите? — сердито добавила она. — Идите своей дорогой. Дверь — вот она, ключ у вас в кармане.

— А мне захотелось с вами немного поболтать, раз уж я очутился у вашей постели.

— Вы наглеете.

— Это вам так кажется. Пройдет совсем немного времени, и вы поймете, что я сам жертва одной большой наглости.

— Я хочу вас предупредить, что у нас очень жестокие охранники и злые собаки, — сказала Роза и демонстративно поднесла к глазам книгу.

— Вы зачем-то все время меня пугаете. Я же сказал вам внятно: ничего плохого я не собираюсь с вами делать. Ответьте только на несколько вопросов, и я уйду.

— Почему я должна отвечать на ваши дурацкие вопросы?

— А с чего вы взяли, что мои вопросы непременно будут дурацкими?

Женщина поджала мясистые губы.

— Я вообще не желаю с вами разговаривать!

— Несколько часов назад, за столом, вы были намного привлекательнее и вежливее.

— Тогда я еще не знала, что вы аферист.

— Простите, как вы меня назвали?

— Не надо делать вид, что вы не расслышали… Предупреждаю вас еще раз: оставьте меня в покое.

— Вы вынуждаете меня совершать неблагородные поступки и хвататься за всякие режущие и колющие предметы.

— Хватайтесь хоть за пистолет, я вас все равно не боюсь.

— Черт возьми! — вспылил я. — Откуда у вас такая агрессивность? Вы можете объяснить мне, почему меня закрыли? Где моя сестра? Где мой друг?

Роза усмехнулась, не сводя глаз с книжной страницы.

— Я очень сомневаюсь, что в этом приличном доме у вас есть сестра.

— Ну что ж… — Злость стремительно распалялась во мне. — Давайте тогда называть всех своими именами. Раз здесь нет моей сестры, тогда, может быть, есть Эльвира Милосердова? Лицо Розы исказила гримаса недоумения. Я ожидал совсем иного выражения.

— Не понимаю, при чем здесь Милосердова, — сказала она. — Если не ошибаюсь, эта женщина умерла дней десять назад. — Роза повернула ко мне лицо. — Послушайте, а вы не больны? Вы случайно не маньяк? Знаете, есть такое психическое отклонение — некрофилия… Я невольно присел на край постели. Роза покосилась на мои выгоревшие на солнце брюки цвета пляжного песка. Я вблизи рассматривал ее прическу, сквозь которую просвечивала белизна подушки, ее уши с оттянутыми тяжелыми серьгами мочками, белую шею со складками, холеные щеки, лоб, подбородок, ее коротенькие пальцы, которые, как верные слуги, вершили пороки своей хозяйки.

— Вы уже не молоды, — медленно произнес я.

— Мерзавец, — в тон мне ответила Роза и снова подставила глазам роман.

— И все лжете, играете, продолжаете наполнять себя пороками, хотя уже переполнены ими через край. Сколько вам осталось жить? Двадцать лет? Тридцать? И надеетесь немощной старухой вытянуть на лжи?

— Да что ты мне тут мораль читаешь? — возмутилась Роза и даже попыталась треснуть меня романом, но промахнулась, и книга, прошелестев белыми крыльями, шлепнулась о стену и упала на туалетный столик.

— Да нет, это не мораль, это скорее соболезнование… Да ладно, я в самом деле отвлекаюсь.

Я встал. Роза напряженно ждала, когда я выйду из комнаты. Я понял, что, как только дверь за мной закроется, она тотчас вскочит и поднимет тревогу. Я, конечно, мог сесть на нее верхом, завести ее руки за спину, связать их полотенцем, в рот вставить кляп, но сама мысль, что мне придется прикасаться к этому рыхлому бледному до синевы телу, была омерзительна, и я лишь брезгливо скривился, быстро вышел в коридор и запер дверь снаружи.

Полусумрачный коридор был пуст. Я подошел к двери комнаты Леши и тихо надавил на ручку. К моему удивлению, дверь открылась. Я проскользнул внутрь, пошарил по стене в поисках выключателя и зажег свет. Комната была пуста. Постельное белье, аккуратно сложенное на тумбочке, было нетронутым.

Я выключил свет и снова вышел в коридор. Черт возьми, куда он мог подеваться?

Деревянные ступени лестницы предательски заскрипели под моими ногами. В этом доме, построенном на восемьдесят процентов из дерева, вообще нельзя было передвигаться бесшумно. На середине лестницы я это окончательно пoнял и, сунув руки в карманы, пошел так, как ecли бы спускался из своей родной квартиры. «А чего, собственно, я опасаюсь? — спросил я сам себя. — Никто пока мне не угрожал. Напротив, очень внимательно отнеслись к напившемуся в доску гражданину, подняли с пола, отнесли в комнату, уложили на диван и, дабы обеспечить поступление свежего воздуха, открыли настежь окно. И, надо отметить, цели достигли. Вот он я, свеженький, как огурчик».