Джерри Эхерн - Коммандос Четвертого Рейха

Вдруг между шкафами Фрост различил многочисленные предметы, о существовании которых в настоящее время он и не подозревал. Он уставился на орудия пыток, чье незамысловатое страшное назначение было подсознательно понятно любому человеку. На стенах были развешаны усеянные шипами металлические ошейники с огромными стяжными болтами по бокам; колючая проволока; железные пруты; деревянные брусья, сжимающиеся, как тиски; полураскрытые маски с иголками внутри; чугунные сапоги с решеткой вместо подошв для раскаленных углей…

— Вижу, вы заинтересовались декорациями, герр Карлсон. Может, назовете свое настоящее имя, перед тем, как мы приступим к нашему вечернему представлению?

Хэнк узнал голос Либлинга и повернулся в ту сторону, откуда он раздался. Рядом с тем стояло еще несколько человек, принимавших ранее участие в шоу в диско-клубе. Женевьев, единственная женщина, тоже находилась здесь. Кожаные кресла выстроились полукругом вокруг пленника на безопасном расстоянии, чтобы он не мог достать до мучителей ногами. У тех был действительно такой вид, будто они с нетерпением ожидали начала представления.

— Как тебя зовут? — закричал Либлинг.

Фрост с безразличием посмотрел на него и негромко, но раздельно произнес:

— Пошел к черту, педик!

На того, похоже, оскорбление не произвело никакого впечатления и он более спокойно продолжил:

— Нас интересуют три вопроса, и я добьюсь ответов на них с удовольствием для себя и ужасом для тебя. Первый кто ты такой и на кого работаешь? Второй — с какой целью ты пытался проникнуть в нашу организацию и что твоя контора знает о нас? И третий — известно ли тебе, кто украл этого еврейского профессора Балсама?

Хэнк подумал, что, если бы он не висел, а стоял, то упал бы от удивления. Самый главный нацист в Париже не знает, кто похитил Балсама?

— Не хочешь отвечать сейчас — ответишь позже. Мы с тобой, с твоим телом и разумом сделаем такое, что ты будешь молить о смерти как о счастливом избавлении.

Капитан подумал, что ему не станет легче оттого, что он признается, кем он является на самом деле. Вежливость тоже не даст никаких преимуществ. Он от души выругался, упомянув о сексуальной склонности всех собравшихся, причем из его длинной тирады только два слова были печатными “идите” и “засуньте”

— Ты поплатишься за свой длинный язык! Женевьев, ты его привела к нам, ты и начинай.

Краем глаза Хэнк увидел, как та встала, оправляя юбку. Исчезла из поля зрения и появилась уже с другой стороны с опасной бритвой и кожаным ремнем в руках.

— Кто бы ты ни был, тело у тебя волосатое, а вот те шрамы на ногах совсем свежие, кожа должна быть очень чувствительной. Вот оттуда и начнем.

Она стала править бритву о ремень, и в комнате раздалось довольное кудахтанье собравшихся извращенцев. Но как только она дотронулась лезвием до нежной, до конца не зажившей кожи, и дернула им вверх, капитан перестал слышать посторонние звуки, так как сам закричал от резкой боли. Однако, сознание не уходило. Он чувствовал боль и ничего, кроме боли. Женевьев с видимым удовольствием срезала с ног не только волосы, но и полоски кожи, иногда отходя немного в сторону и любуясь проделанной работой. Потом она взяла ремень, о который правила лезвие, и стала хлестать им по обнаженным кровоточащим ранам. Процедура с поочередным применением бритвы и ремня продолжалась, казалось, целую вечность, но капитан только кричал и кричал, а спасительное забытье не приходило.

— Ладно, хватит, — остановил увлекшуюся мучительницу Либлинг и обратился к Фросту: — Достаточно накричался? Может, поговорим?

Тот был в настолько остром болевом шоке, что не нашел в себе силы ответить и только покачал головой — нет.

— Самое трагическое, что ты можешь и не знать все, что нас интересует, но когда мы закончим наше представление, то забудешь даже свое собственное имя. Марсель, теперь твоя очередь, но оставь немного и для нас, а то Женевьев уж очень пожадничала…

Раздался смех, с кресла поднялся высокий женственный тип, участвовавший в представлении в клубе и неестественно бабской походкой, сжимая коленки, направился к камину. Он еле семенил, а голубые джинсы настолько плотно обтягивали его бедра и задницу, что было тяжело понять, как он вообще шевелит ногами.

Подойдя к огню, он вынул из него заблаговременно положенную туда кочергу и стал с удовлетворением рассматривать ее раскаленный конец. Затем он шагнул к пленнику и стал заходить ему за спину, оскалившись в похотливой ухмылке.

— Нет, Марсель! Кочерга в анусе может его сразу прикончить. Еще рано!

Сзади раздался визгливый обиженный крик Марселя. Хэнк впервые слышал его голос:

— Если мне не разрешают делать то, что хочу, я вообще не буду играть! — Он обиженно фыркнул, пробежал мимо камина, бросил в него кочергу и выскочил из комнаты.

Капитан уже решил для себя, что его палачи полностью помешанные и окончательно свихнувшиеся психи. Ему и раньше приходилось подвергаться пыткам, но такой мучительной боли, как при срезывании лоскутов кожи, испытывать не приходилось. Однако, когда он взглянул в глаза подошедшего к нему Либлинга, то понял по его ожесточенному взгляду, что ему уготована ужасная участь и ожидает еще более адская боль. Тот вытащил из кармана несколько небольших длинных металлических штопоров и многообещающе продемонстрировал их узнику:

— Я буду медленно вкручивать их тебе в живот, мой молчаливый друг, а ты будешь просить меня о смерти. Может, я сжалюсь над тобой и пристрелю, но только тогда, когда ты нам выложишь всю информацию.

Капитан почувствовал, что его сейчас вырвет. Он и так дышал с трудом из-за рук, высоко поднятых над головой, но справился с секундной слабостью и ничего не ответил. Либлинг поднес первый штопор к животу Фроста и притронулся острым металлом к мягкой коже.

Неожиданно раздался крик — не пленника, на этот раз, — а похожий на визг Марселя. За ним из коридора послышался топот бегущих ног. Один из нацистов подскочил к двери, распахнул ее и Хэнк заметил пробивающиеся в полузашторенное окно лучи солнца — было уже утро. Из коридора раздался истошный крик:

— Марсель снова поджег свою комнату! Бегите сюда!

— Я сейчас вернусь! — пролаял Либлинг, бросил орудия пытки на пол и выбежал из библиотеки, крикнув: — Женевьев, не спускай с него глаз!

Хэнк опустил взгляд — ноги истекали кровью, капли которой капали на кусок брезента, брошенный внизу, и смешивались с засохшими пятнами, оставшимися после предыдущих несчастных жертв палачей. Женевьев подошла к нему и ухмыльнулась, снова достав свою бритву.

— Он ведь не запретил мне немного поиграть с тобой, пока его не будет. А не отрезать ли веко твоего здорового глаза — вот будет смешно…