Семен Майданный - Крестовый отец

– Отдыхай, – угомонил его Шрам.

Режиссер трансляции какое-то время крепился, терпеливо держал понуро бубнящего признание Жуфа в кадре, но уж слишком невыразительным выходил эпизод. Камера уже облазила выступающего сверху донизу. В визир попали давно не чищенные ботинки, пуговица, свисающая из петли на последней нитке, жирные пятна на брюках. Потом режиссер махнул рукой на оратора – слышно, и ладно – и переключился на другие объекты.

Сначала почета удостоился край скатерти, о который кто-то вытирал пальцы. Потом камера крупно наехала на тарелку с разрезанным на квадратики антрекотом и с насаженным на вилку горошком, прошла над бутылочными жерлами, над воронками рюмок, селедочными «шубами» и салатными полянами, колесами колбас и сырными треугольниками и замерла над чьей-то пятерней с обгрызенными ногтями, с массивным обручальным кольцом. От пальцев изображение взбежало по волосатой руке, миновало синий якорь и закатанный рукав коричневого баллона, прошлось по ухоженной трехдневной небритости, по волевым складкам на скулах, по армейского образца стрижке и вновь вернулось к натюрмотрам стола.

– Карбид, – узнал депутат. – Сволочь. Ходил в занюханных бригадирах у Свистуна. Поднялся, переметнувшись к Монголу. Оттяпал у меня ресторан на Фонтанке и ночник на Вознесенском. Уверен, что я не вернусь. Карбид у нас утонченный сладострастник, сношается с родной сестрой.

Сергей догадывался, что Праслов набрасывает эскизы к их будущей совместной стахановской вахте.

Тем временем камера вырвала из застолья новый портрет: пухлогубого и тяжелоносого человека с раздвоенным подбородком, в глазах которого шкодливо поблескивали контактные линзы. Персонаж чему-то по-тихому улыбался.

– Махно. Смешная кликуха для еврея. Любит трахать малолеток, наряжая в пионерскую форму. Трется по Смольным, нашего брата, депутатишек, скупает и складывает в кулек. Короче, не мнит себя вне политики. – Праслов мял ладонью кистевой эспандер. Депутату западло просто так сиднем сидеть – для поддерживания формы использует все паузы. – А начинал с туфты. Подмял гонялово в табачный кризис на Мурманск сигарет «Арктика» с золотым ободком. Они там были дюже в фаворе. Тщеславен. Наверняка видит себя на трибуне, делающим ручкой проходящей толпе демонстрантов.

«На последнем можно сыграть», – Шрам долепил про себя недосказанное депутатом вслух.

– Вот и все, – закончил Жуф свою повесть.

Опять пришла пора Шраму вдашшвать кнопку передачи.

– А теперь кассета. Слышишь, Багор?

Багор показал в камеру открытую ладонь, мол, все путем, Шрамыч, и достал из кармана диктофон.

Запись телефонного разговора Жуфа и его хозяина, прослушанная в сторожевой хибаре перед признанием Жуфа, зазвучала теперь в студии.

– Что это? – Шрам показал на появившийся в правом нижнем углу экрана синий квадрат с белыми цифрами.

– Плюс двенадцать, – издали разобрал Праслов. – Температура окружающей среды.

– Мастера идиотничают. Обкурились, – сказал Антон. Зависть показала кроличьи уши. Еще Антон подумал, что происходящее будет покруче, чем «Моргал комбат», только высказать эту простую мысль вслух уже не решился.

– Что будем делать, соколик? – Жидкие кристаллы экрана сложились в портрет давно отсутствовавшего в эфире Вензеля. – Итак, твой бывший кореш, просравший верность тебе в азартной игре, назвал нам имя человека. И голос на пленке попадает в жилу. Мы как, его ответку послушаем, или ты продолжишь?

Шрам прокашлялся.

– Мы с Филипсом в корешах ходили. Пацан по понятиям жил. За него спросить хочу. Да не по подляне разобраться, а по закону. Трубач же у нас в авторитете, так что суд людской решать должен.

Шрам замолчал.

– Что скажешь, Трубач?

Трубач, чей голос звучал с пленки, улыбнулся в объектив своей голливудской улыбкой.

– Пацан туфту гонит. Пацан шрамовский, что нужно, то и вякнет. Запись – лажа паленая.

– А что запись?! – Голос звучал громче всех предыдущих, побывавших в эфире. – Я тебе не такой запись дам! Фильм в бане с дэвками про кого хочешь сниму…

Камера, лихорадочно заметавшись, отыскала разевавшего глотку. Лицо кавказской национальности.

– Харчо, – сказал Шрам.

– Харчо, – повторил депутат. – Любитель садистского порно, снятого с натуры. Поговаривают, собрал у себя солидную видеотеку из чеченских кассет, на которых расстреливают наших парней, заложникам отрубают пальцы и отрезают уши. Предпочитает пытать своих штрафников собственноручно.

– Харчо. – Талалаев давно о себе не напоминал. – В девяносто четвертом внаглую наехал, хотел Морской вокзал под себя подмять. Стенки изрешетил, аквариумы побил. Секретаршу Юлю покалечил. Но потом отлетел очень далеко.

– Я тебе сто свидетелей куплу! – пообещал напоследок Харчо.

И тут Вензель задал всем людям очень правильный вопрос:

– А зачем Шраму клепать на Трубача, зачем к нам выходить с предъявой? Вот ты, Трубач, кое-что должен «Венком-капиталу», а еще и в обидках на Шрама за комбинат нефтеразливной. Про то всем известно. Эдик Русев, у которого Шрам комбинат из рук вырвал, с тобой, Трубач, корефанился. Тебе он толику американских денег обещал. Шрам на тебя зуб иметь не должен, он свое получил, а вот у тебя, Трубач, зуб на него больной.

– Вензель не подводит, – сказал Праслов.

На подсуживание Вензеля они рассчитывали крепко. Потому что нет никакого смысла Вензелю нынче топить Шрама. Старая галоша надеется через Шрама добраться до эрмитажных списков – полумифических документов с компрой на половину городских чинуш. Типа, кто в застойные годы руки об продажу за бугор шедевров пачкал. Отсюда на сегодняшний день Шрам ему нужен живым и не слишком изувеченным.

И еще кое на кого они ставили. И пора бы этой ставке сыграть. Пока, чего уж кривить душой, предъява к Трубачу смотрелась щупло и вшиво. Но если их расчет на одного человечка оправдается…

– Шрам в Виршах сидит, а это от города далеко, – как всегда, стал подпевать Вензелю Жора-Долото. – Шрама в город не пустили бы, а из города чего ж не поехать периферию захватывать. То есть я к чему. К тому, что Шрам не дурной, чтоб на трубачевский кусок хавалку раскрывать.

– Может, у них личные терки? – выдал предположение некто, оставшийся за кадром.

Шрам решил, что самое время ему вмешаться.

– Я вам, люди, еще одно сказать хочу. Жуф про Павла говорил. Так то, типа, ординарец, как Петька при Чапае. Он повсюду Трубача сопровождает. И сейчас должен околачиваться где-то на тесемочке.

– Дожидается, – заверил Багор, который вместе с Петро и Жуфом стоял на фоне морской волны, и потому в кадре смотрелся весьма романтично.

– Ну-ка, ну-ка. Давайте его сюда. Я с ним сам поговорю, – промурлыкал Вензель. – Очень уж меня разлюбопытило, кто кого изобидел. Сходи-ка, Балык, с людьми Шрамовыми. Жаль, Клима Сибирского с нами нет, вот он запутан разбирая, равных не зная.