Эмиль Габорио - Дело № 113

Только к восьми часам утра она добралась до длинных живых изгородей, посаженных по бокам дороги, ведущей к калитке замка Кламеран.

Навстречу ей вышел лакей маркиза Сен-Жан, которого она хорошо знала. Лицо у него передергивалось, и глаза были красны, точно от слез.

— Вы, барышня, в замок? — спросил он Валентину.

— Да, — отвечала она.

— Если вы насчет Гастона, то это бесполезно. Граф погиб из-за своей любовницы.

— Я пришла сюда поговорить с господином маркизом.

Сен-Жан зарыдал:

— Это невозможно, потому что господин маркиз теперь далеко.

— Где же он?

— Сегодня утром, в пять часов, маркиз Кламеран скончался.

Чтобы не упасть, Валентина ухватилась за дерево.

— Скончался… — произнесла она.

— Да, — ответил Сен-Жан, — скончался… Как только ему объявили, что его сын погиб, это поразило его как громом. Я был при нем. Он всплеснул руками и без малейшего крика упал. Мы перенесли его на кровать, а господин Луи сел на коня и поскакал за доктором в Тараскон. Но это был удар. И когда приехал доктор, то ему уже нечего было делать. Только один раз, и то ненадолго, маркиз пришел в сознание. Он позвал к себе господина Луи и о чем-то говорил с ним наедине. А когда началась агония, он сказал: «Отец и сын — оба в один день, на радость Вербери». Это были его последние слова.

— В таком случае проведите меня к господину Луи.

Это поразило Сен-Жана.

— Вас! — воскликнул он. — Вас!.. И не мечтайте об этом, милая барышня! Как! После всего, что произошло, и вы еще хотите видеться с ним? Послушайтесь моего совета, уходите домой. Я не ручаюсь за других слуг, они могут разболтать о вашем приходе.

И, не дожидаясь ответа, он зашагал назад.

Возвратившись в Вербери, Валентина первым делом столкнулась с Мигонной, которая обрадовалась ее приходу.

— Ах, барышня, — сказала она ей. — Идите поскорее. Сегодня утром кто-то был у вашей мамы, и с тех пор она все время кличет вас к себе. Идите, но будьте осторожны: барыня очень сердита.

Графиня уже знала о том, что произошло накануне. Ей в страшно преувеличенном виде обо всем сообщила некая старушка вдова, ее подруга, которая поспешила к ней со своими соболезнованиями, несмотря на раннее утро.

Госпожа Вербери ужаснулась, так как видела в этом гибель для репутации Валентины и все ее планы относительно блестящей партии для ее дочери должны были разлететься в прах. Девушка, так сильно скомпрометированная, уже не могла рассчитывать на богатого жениха. И нужно было еще по крайней мере года два, чтобы все было забыто и чтобы можно было выезжать в свет.

— Несчастная! — закричала графиня на дочь, вся побагровев. — Так-то ты уважаешь традиции нашего дома? Для того тебе дана была полная свобода, чтобы ты снизошла до тех тварей, которые служат позором нашему полу?

Валентина предвидела эту сцену и ожидала ее с страшным биением сердца. Она считала ее справедливым, заслуженным искуплением за свою преступную любовь и стояла молча, опустив голову.

— Ты не отвечаешь? — спросила она.

— Что же я могу отвечать тебе, мама? — сказала Валентина.

— Ты должна доказать мне, что все это ложь, что ты вовсе не пала! Защищайся же, говори!

Валентина молча покачала головой.

— Так значит это правда? — закричала вне себя графиня. — Это правда?

— Прости меня, мама… — прошептала девушка.

— Как! Простить?… И ты смеешь еще меня просить об этом, бесстыдница! Да какая же кровь течет у тебя в жилах? Ты воображаешь, что это можно будет отрицать даже и тогда, когда все станет очевидным? И это моя дочь! У нее есть любовники, и она даже не краснеет! Честь тебе и слава!

— Мама, ты безжалостна…

— А ты ко мне жалостлива? Подумала ли ты хоть раз о том, что твой позор может убить меня? Я поручила тебе честь нашего дома, и что же из этого вышло? Ты бросилась в объятия первому встречному.

Слова «первому встречному» возмутили Валентину. Она не заслужила, не могла заслужить такого обращения с собой. Она попыталась протестовать.

— Я ошиблась, — продолжала графиня. — Ты права, твой любовник не первый встречный. Из всех ты выбрала Гастона Кламерана, наследника самого злейшего из наших врагов. И он тебя надувал. Трус. Он хотел похвастаться перед всеми твоей к нему любовью; жалкий человек, он хотел на мне и тебе выместить геройский поступок наших предков.

— Нет, мама, нет, это неправда… Он меня любил, и если бы сейчас он мог рассчитывать на твое согласие…

— Жениться на тебе?… Никогда! Да, кроме того, ведь он же утонул, этот твой любовник; умер также и старый маркиз, мне уже сказали об этом. Бог справедлив, мы отомщены.

И Валентина вспомнила слова Сен-Жана: «На радость Вербери». Радость ненависти засветилась в глазах у графини.

Видя, что ее дочь по-прежнему стоит без движения, графиня позвонила. Стоявшие в передней горничные дрожали от страха и, заслышав звонок, бросились бежать к ней со всех ног.

— Отведите барышню в ее комнату, — скомандовала графиня, — заприте ее там на замок и ключ принесите мне!

Графиня решила подержать Валентину подольше взаперти и не позволять ей выходить из дома.

Но скоро горничные доложили ей, что Валентина больна. Графиня ответила им, что все это одно только ломанье и кривлянье, но так как Мигонна настаивала, то графиня решила наконец подняться к дочери. Оказалось, что Валентина была действительно больна.

Не дрогнув ни одним мускулом, графиня послала в Тараскон за доктором, тем самым, который ночью был приглашен к маркизу Кламерану.

Осмотрев больную, доктор нахмурил брови.

— Эта барышня больна очень серьезно! — сказал он наконец. — Мне нужно поговорить с нею наедине.

Графиня удалилась.

Через полчаса доктор снова вышел к графине, видимо взволнованный серьезностью болезни.

— Ну? — спросила его графиня.

— Вы мать, графиня, — отвечал он печально, — и ваше сердце должно уметь прощать… Бодритесь! Валентина беременна…

— Несчастная!.. Я так и знала…

И взгляд графини принял такое ужасное выражение, что это поразило даже доктора. Он положил свою руку на руку старухи и, посмотрев на нее так, что она задрожала, сказал, отчеканивая каждое слово:

— Ребенок должен быть доношен.

Проницательность доктора не обманула его, потому что внезапная мысль овладела вдруг госпожой Вербери — она решила уничтожить ребенка, который мог быть живым свидетелем падения Валентины.

— Я вас не понимаю, доктор… — проговорила она.

— Но я-то, я понимаю вас, графиня, — отвечал ей доктор. — И я должен вам сказать, что преступление отнюдь еще не искупает ошибки.

— Доктор!..

— Я говорю вам то, что думаю, мадам. И если я ошибаюсь, то тем лучше для вас. Мой долг — спасти вашу дочь и ее дитя, и я спасу их. Мой долг также потребовать от вас отчета относительно ребенка. Вы можете поступать, как хотите, но вы предоставите мне доказательства того, что ребенок жив, или что по крайней мере против его появления на свет вы не принимали никаких мер.