Уильям Фолкнер - Королевский гамбит

СИНЬОР КАНОВА

Непревзойденный иллюзионист

Исчезает на глазах у зрителей

Администрация выплатит тысячу долларов наличными любому мужчине, женщине или ребенку, которые…

Последней в подборке была вырезка из газеты, которая печаталась в Мемфисе, но распространялась у нас в Джефферсоне; это был не авторский материал, но просто извещение о последней партии, в которой он поставил свой дар и свою жизнь против денег и преуспеяния и проиграл: вырезка из полосы новостей, где сообщается о конце не одной жизни, но трех, хотя даже в данном случае двое отбрасывают только одну тень: не только безобидной дурочки, но и Джоэла Флинта и синьора Кановы, дата смерти которого также отмечена и сопровождается цитатами из тщательно составленных рекламных объявлений в «Смеси» и «Афише», где звучит уже новое, судя по всему, особого внимания не привлекающее имя, поскольку синьор Канова Великий к тому времени уже скончался и сейчас проходит испытание чистилищем то в одном цирке – шесть месяцев, то в другом – восемь, работая попеременно оркестрантом, конферансье, дикарем с острова Борнео, и, наконец, последняя степень падения, самое дно: гастроли по захолустным городкам с рулеткой, на которой можно выиграть поддельные часы и нестреляющий пистолет, пока однажды что-то, инстинкт, наверное, не подсказал ему мысль еще раз воспользоваться своим даром.

– И на сей раз он проиграл окончательно, – сказал шериф. Мы снова сидели в кабинете. За закрытой боковой дверью в летней ночи метались, разгораясь на лету, светлячки, вовсю стрекотали сверчки и квакали древесные лягушки. – Тут все упирается в страховой полис. Если бы этот страховой агент не появился в городе и вовремя не попросил нас вернуться, чтобы мы увидели, как он старается растворить сахар в неразбавленном виски, он бы предъявил к оплате чек, сел в грузовик и благополучно уехал. Вместо всего этого он посылает за страховым агентом, а затем разве что не силой заманивает нас к себе, чтобы мы полюбовались на парик и грим…

– Что-то такое вы на днях говорили, будто он слишком быстро избавился от своего свидетеля, – перебил его дядя Гэвин. – Но ведь свидетельницей была не она. Свидетелем был тот, кого мы должны были найти под яслями.

– Свидетелем чего? – спросил шериф. – Того, что Джоэл Флинт больше не существует?

– И этого тоже. Но главным образом свидетелем первого преступления, того, старого: когда не стало синьора Кановы. Он хотел, чтобы нашли этого свидетеля. Потому и не закопал тело как следует, глубже, так, чтобы не добраться. А иначе, как только труп найдут, он раз и навсегда станет не только богат, но и свободен, и свободен не только от синьора Кановы, который предал его самим фактом своей гибели восемь лет назад, но и от Джоэла Флинта. Как вы думаете, даже если бы мы нашли тело до того, как у него появился шанс ускользнуть, что бы он сказал?

– Ему следовало бы изуродовать лицо посильнее, – сказал шериф.

– Да нет, не думаю, – сказал дядя Гэвин. – И все же что бы он сказал?

– Ладно, – сдался шериф. – Что?

– Да, это я его прикончил. Потому что он убил мою дочь. А что бы на своем месте представителя закона сказали вы?

– Ничего, – помолчав немного, ответил шериф.

– Ничего, – повторил дядя Гэвин. Где-то залаяла собака, щенок, кажется; затем залетела и запуталась в ветвях шелковицы на заднем дворе и принялась скрипеть, жалобно и негромко, сипуха, и вот-вот зашевелится весь мир маленьких пушистых существ: полевые мыши, опоссумы, кролики, лисята, да и беспозвоночные тоже – кто ползает, кто мечется по темной земле, не напоенной ни единой каплей дождя и казавшейся под этим звездным летним небом именно темной – не безутешной. – Это одна из причин, по которой он сделал то, что сделал, – сказал дядя Гэвин.

– Одна? – переспросил шериф. – А другая?

– А другая – настоящая. С деньгами она не имеет ничего общего; этой силе он, скорее всего, не смог бы воспротивиться, даже если бы захотел. Это дар, которым он был наделен. Сейчас он, наверное, больше всего сожалеет не о том, что его поймали, но о том, что поймали слишком быстро, прежде чем тело было обнаружено и у него появилась возможность опознать его как свое собственное; прежде чем синьор Канова успел отбросить свой блестящий цилиндр, исчезающий где-то у него за спиной, и поклониться изумленной, потрясенной, отбивающей ладони публике, и повернуться, и сделать шаг-другой, и затем самому исчезнуть из мечущихся по сцене лучей софитов – исчезнуть, чтобы уж больше никем не быть увиденным. Подумайте только, что он сделал: убедил себя в том, что совершил убийство, хотя вполне мог бы сбежать; и оправдал себя в совершенном после того, как вновь оказался на свободе. Затем разве что не силой заманил нас с вами к себе, чтобы мы стали свидетелями и гарантами законности того самого акта, который, и ему это было известно, мы всячески старались предотвратить. Что еще могло усилить обладание таким даром, сделать его осуществление еще более успешным, как не бесконечное презрение к человечеству? Вы ведь сами мне говорили, что за жизнь свою он никогда не боялся.

– Верно, – сказал шериф. – Как это в каком-то месте Книги говорится? Познай себя. И разве где-то в другой книге не говорится: бойся самого себя, своего высокомерия и тщеславия и гордыни? Да что я вам говорю, вы ведь у нас книжник, сами все знаете. Разве не говорили вы мне, что именно это означает амулет у вас на цепочке от часов? Так в какой книге это говорится?

– Во всех, – сказал дядя Гэвин. – То есть во всех хороших. Правда, по-разному, но так или иначе говорится.

Кто-то из них двоих постучался. И дверь распахнулась почти сразу, словно простого прикосновения костяшек пальцев было достаточно, так что, когда они с дядей оторвались от шахматной доски, оба посетителя были уже в комнате. И его дядя сразу их узнал.

Это были Харрисы. Брат и сестра. С первого взгляда они могли показаться близнецами – не только чужим, но и большинству жителей Джефферсона. Потому что во всем округе Йокнапатофа было, должно быть, не больше полудюжины людей, знавших, что один из них старше. Они жили в шести милях от города, там, где двадцать лет назад располагалась одна из многочисленных плантаций, на которых выращивают хлопок на продажу, а также кукурузу и еще сушат сено – на корм мулам, на хлопковом поле трудящимся. Но теперь это была достопримечательность округа (или, если угодно, всего северного Миссисипи): территория площадью в одну квадратную милю – пастбища и загоны для лошадей, обнесенные белой оградой и жердями, конюшни с электрическим освещением, а также неказистый, некогда деревенский дом, превращенный ныне в нечто, лишь немногим уступающее размерами предвоенной голливудской декорации.