Уильям Фолкнер - Королевский гамбит

Он был более чем вдвое старше ее, в отцы годился – крупный, краснощекий, улыбчивый мужчина, при виде которого сразу замечаешь, что глаза у него не смеются; то, что глаза у него не смеются, замечаешь так быстро, что только потом осознаешь, что улыбка вообще замирает у него уже на губах, – мужчина, над которым, по словам его, Чарлза, отца, тяготело проклятье Мидаса и над которым, по словам его дяди, нависают тени страждущих вдов и несовершеннолетних детей, как над другими нависает тень поражения или смерти.

На самом-то деле, как говорил его дядя, вся картинка перевернулась вверх ногами. Он – дядя – снова вернулся домой, а его сестра и мать, соответственно, мать и бабушка Чарлза (как и все остальные женщины, которых, наверное, он просто не мог не слышать), рассказывали ему и про женитьбу, и про призрачную помолвку. Что уже само по себе должно было развязать дяде язык – вторжение в его дом этого сделать не смогло, – хотя бы по той причине, что это не просто не имеет никакого отношения к нему лично, но и вообще настолько мало связано с действительностью как таковой, что где бы ни происходило дело, в нем не найдется ничего такого, что могло бы смутить или связать ему руки.

Конечно, ему-то, Чарлзу, оставалось еще года два до того, как он будет заходить в гостиную своей бабушки, но в воображении он легко мог представить себе дядю, выглядевшего тогда в точности так же, как выглядел он после того и перед тем тоже, и всегда будет выглядеть, – человеком, сидящим рядом со скамеечкой для ног его (Чарлза) бабушки и креслом-качалкой, посасывающим трубку с мундштуком из кукурузного початка и попивающим кофе (чай бабушка не признавала; она утверждала, что его пьют только больные), который его мать заваривала на всех; человеком с тонким подвижным лицом, гривой растрепанных волос, которые уже начали седеть, когда он в 1919 году вернулся домой, прослужив до того три года санитаром во французской армии, и весну и лето ничем, насколько это было известно в городе, не занимавшимся, а потом отправившимся в Гейдельберг завершать работу над диссертацией; человеком, чей голос не умолкал ни на минуту, и не потому, что обладатель этого голоса просто любил поговорить, но потому, что знал: пока он говорит, никто не догадается о том, о чем он не говорит.

Во всем этом сюжете, говорил его дядя, конец предшествовал началу; все роли и партии смешались и поменялись местами: ребенок играет роль взрослого и произносит реплики родителей – если, конечно, исходить из того, что загадочные слова отца про рукопись Горация имели хоть какой-то смысл; и не отец, но ребенок, дочь, дает отставку герою своей детской любви (неважно, сколь слабым и призрачным был этот союз, замечал дядя, во второй раз спрашивая – по словам его, Чарлза, матери, – стало ли в конце концов хоть кому-нибудь известно имя этого героя и как сложилась его судьба), дабы оплатить закладную на имение; и сама же выбирает мужчину вдвое себя старше, да еще и с проклятием Мидаса, в то время как выбор должен был сделать ее отец, а если нужно, то и давление оказать, дабы тот, старый роман (его мать рассказывала, как дядя повторил: «сколь бы ничтожным и эфемерным он ни был») ушел в небытие и о нем забыли, и брак был заключен; но мало этого, даже если бы мужа выбрал отец, сюжет все равно остался бы перевернутым, потому что деньги, пусть даже невеликие (мать говорила, что и это дядя переспросил дважды: был ли этот человек, Харрис этот самый, действительно богат или только выглядел богатым и мог ли бы он преуспеть, будь у него достаточно времени и достаточно нужных знакомств), уже принадлежали отцу, а, говорил его дядя, человеку, читающему на латыни ради собственного удовольствия, не нужно денег больше, чем у него уже есть.

Так или иначе, они поженились. Затем в течение пяти лет те, кого его дядя называл поколением многочисленных кумушек, все еще остающихся живыми через семьдесят пять лет после окончания Гражданской войны и составляющих основу социального, политического и экономического единства Юга, наблюдали за ними, как наблюдаешь за развитием сюжета в романе, что печатается с продолжением в ежемесячном журнале.

На медовый месяц они отправились в Новый Орлеан, как все тогда в этой стране, кто считал свой брак законным. Затем вернулись, и недели две их каждодневно видели в городе в старой побитой пролетке (машины у ее отца никогда не было и не будет), запряженной парой ломовых лошадей, с кучером-негром в комбинезоне, запятнанном в тех местах, где на него вздумалось опуститься курам, а может, еще и совам. Потом, примерно еще месяц, ее – пролетку – случалось, видели на Площади, но уже только с женой, а по прошествии еще некоторого времени в городе узнали, что муж уехал, вернулся в Новый Орлеан, где у него было дело; тогда-то впервые и стало известно, что у него есть дело и где он его ведет. Но что это за дело, ни в тот момент, ни пять лет спустя никто так и не узнал.

Так что теперь городу и округу осталось наблюдать только за женой, которая одна в старой пролетке приезжала за шесть миль, может, чтобы навестить его, Чарлзову, мать или кого-нибудь еще из тех шестерых женщин, что были когда-то ее подругами, а может, просто чтобы проехаться по городу, пересечь Площадь и вернуться домой. Потом прошел еще месяц, и в городе перестали видеть даже пролетку. Вроде как осенило ее наконец, поняла она в конце концов то, что давно уже стало ясно и о чем вот уже два месяца толковал весь город и округ: ей только восемнадцать – а его мать говорила, что даже на свои годы она не выглядит, незаметная темноволосая, темноглазая девчушка, по виду почти ребенок, одиноко нахохлившийся под куполом пролетки, напоминающим зев пещеры, на сиденье, где уместились бы пять или шесть таких, как она, – и она, говорила его мать, никогда даже в школе особенными талантами не отличалась, да и не старалась выделиться, и ей, говорил его дядя, может даже, и не нужны никакие таланты, потому что она была создана для обыкновенной любви и горестей; то есть это должны были быть любовь и горести, потому что уж точно не высокомерие и гордыня, ведь ей и обычной веры в себя (если она на самом деле хоть когда-нибудь хотела ее обрести) не хватало, какое уж тут высокомерие.

В общем, уже далеко не только те, кого его дядя называл старыми кумушками, решили, что знают, чем занимается Харрис и что занятия эти давно уже погнали его гораздо дальше Нового Орлеана – пожалуй, на четыреста или даже пятьсот миль дальше, – ибо, хотя дело происходило в двадцатые годы, когда разного рода мошенники, скрывающиеся от закона, полагали Мексику местом далеким и более или менее безопасным, наш герой вряд ли отыскал бы в этой семье и на этой плантации сумму, достаточную для того, чтобы сделать Мексику выгодным предприятием, не говоря уж о том, чтобы осесть там, – а по существу, счесть стóящим делом даже одну поездку туда, так что лишь собственные страхи, мол, погнали его дальше, чем за триста миль, отделяющие нас от Нового Орлеана.