Уильям Фолкнер - Королевский гамбит

– Ладно, – сказал дядя. – Touché, сдаюсь. Доволен? Но, видишь ли, знаком я с одним восьмидесятилетним старцем пятидесяти лет от роду, который, будь ему даже семнадцать, или восемнадцать, или девятнадцать, да даже, коли на то пошло, шестнадцать, ни от чего бы не отказался, а уж менее всего от страсти, или любви, или приличий, или необходимости тащить сестру за шесть или двадцать шесть миль ночью, чтобы заставить ее солгать, если бы возникла необходимость куда-то притащить ее, или от того, чтобы взломать сейф и даже совершить убийство. Но ее-то никто не заставлял; во всяком случае, я никаких наручников на ней не заметил.

– И тем не менее она пришла, – сказал он. – И сказала неправду. Будто они с капитаном Гуалдресом не были помолвлены. Но когда вы прямо спросили, любит ли она его, она сказала «да».

– И за это ее увели из комнаты, – сказал его дядя. – За то, что она сказала правду, – на что, между прочим, способны, по-моему, не только те, кому больше семнадцати, и восемнадцати, и девятнадцати, когда для этого есть реальные основания. Она явилась сюда, они оба явились, с отрепетированной ложью. Но у нее не выдержали нервы. Каждый из них пытался использовать другого в своих целях. Только цели были разные.

– Но они хотя бы не стали упираться, когда увидели, что ничего не вышло. Он отступил довольно быстро. И отступил почти так же решительно, как начал. В какой-то момент мне показалось, что он готов вышвырнуть ее в коридор, как тряпичную куклу.

– Да, – согласился дядя. – Слишком быстро. Он отказался от первоначального плана сразу, как только обнаружил, что на нее положиться не может. А она отступила еще прежде него. Она отступила, как только заподозрила, что либо он выходит из-под контроля, либо я не попадусь на крючок и, таким образом, тоже, возможно, выйду из-под контроля. Таким образом, они оба уже решили попробовать какой-то другой способ, и мне это не нравится. Потому что они опасны. Опасны не потому, что глупы; глупость (прошу простить меня, сэр) в таком возрасте вполне простительна. Но потому, что у них никогда не было того, кого они хоть сколько-то уважали бы или боялись или кому верили бы, кто сказал бы им, что они молоды и глупы… ходи.

Ну вот как будто и все, что касается дяди; во всяком случае, на этом поле продолжения от него явно ожидать не следовало.

Да, похоже, действительно все. Он сделал ход. Он задумал его давно, задолго до дяди, рассчитав, как рассчитывают время приближающегося маневра авиаторы, потому что ему в отличие от дяди довольно долго не было нужды совершать посадку, чтобы отразить нападение, а затем вновь подниматься в воздух. Он сделал конем вилку королеве и туре. В ответ на что дядя скормил ему пешку, о которой, как, должно быть, только ему, Чарлзу, казалось, все забыли, после чего он сделал свой очередной ход, а дядя свой, и все закончилось как обычно.

– Наверное, мне нужно было побить королеву еще двадцать минут назад, когда можно было, а тура пусть себе живет, – сказал он.

– Ну да, конечно, – сказал дядя, начиная разбирать фигуры на белые-черные, покуда он, Чарлз, тянулся за стоявшей на нижней полке курительного столика коробкой. – Все равно меньше чем в два хода ту и другую не возьмешь. Конь может перескакивать разом через две клетки и даже в двух направлениях. Но ходить два раза подряд он не может. – Он сдвинул черные фигуры на противоположную сторону доски. – На сей раз я сыграю белыми, а ты попробуй отыграться.

– Уже одиннадцатый час, – сказал он. – Почти половина.

– Ну да, – сказал дядя, расставляя черные фигуры. – Бывает.

– Я подумал, может, мне пора спать, – сказал он.

– Может, и пора, – откликнулся дядя, как и прежде, без малейшего промедления, как и прежде, в высшей степени любезно. – Но ведь ты не против, если я еще немного посижу?

– Может, так вам будет даже интереснее, – сказал он. – Сами с собой сыграете, по крайней мере, с чем-то новеньким столкнетесь, можно будет подивиться промахам противника.

– Ладно, ладно, – сказал дядя. – Разве я не признал – touché? А теперь играешь – не играешь, но фигуры, по крайней мере, расставь.

Вот и все, больше он в тот раз ничего не узнал. Даже ничего не заподозрил. Но вскоре все понял – или ухватил. На сей раз они сначала услышали шаги – доносящийся из передней легкий, стремительный, ломкий цокот каблуков, явно девичьих. За время, проведенное в дядиных покоях, он уже усвоил, что в доме либо строении, где более или менее раздельно живут две семьи, звука шагов по-настоящему не услышишь. Так что он моментально (еще до того, как она постучала, даже до того, как дядя сказал: «Теперь твоя очередь не сразу открыть дверь») понял, что не только дядя все это время знал, что она вернется, но что и ему следовало бы это знать. Иное дело, что в первый момент он подумал: это молодой человек велел ей вернуться; и только потом ему пришло в голову задаться вопросом: как это ей удалось освободиться от него так быстро? В любом случае выглядела она так, словно бежала всю дорогу, и только теперь, когда он открыл дверь, остановилась на секунду на пороге, прижимая рукой к шее воротник мехового пальто, из-под которого виднелся развевающийся подол длинного белого платья. Может, выражение страха и не сошло еще с ее лица, но никакого удивления в глазах не было. Сейчас она даже посмотрела на него, и не мельком, как в прошлый раз, когда, как ему показалось, даже не заметила, что он находится в комнате.

Потом она отвела от него взгляд, вошла и быстро пересекла комнату, направляясь туда, где его дядя (на сей раз) стоял у шахматной доски.

– Мне надо поговорить с вами наедине.

– Вы и так со мной наедине, – сказал дядя. – Это Чарлз Маллисон, он мой племянник. – Дядя отодвинул от доски стул. – Присаживайтесь.

Но она даже не пошевелилась.

– Нет, – сказала она. – Наедине.

– Если вы не можете сказать мне правды, когда мы втроем, то вряд ли скажете, когда нас останется двое, – сказал дядя. – Садитесь.

И снова она и шагу не сделала. Лица ее он, Чарлз, не видел, она стояла к нему спиной. Но голос у нее теперь был совершенно другой.

– Ладно, – сказала она и шагнула к стулу. Но, уже садясь, остановилась, полуобернулась и посмотрела на дверь, как если бы не просто ожидала услышать в передней шаги брата, но готова была рвануться к выходу и оглядеть улицу, не видно ли его.

Только это было всего лишь мгновенье, потому что она уже села, рухнула на стул, стремительно сплетя ноги и юбки разом, как это обычно получается у девушек, словно самые суставы у них устроены иначе и сочленяются не там, где у мужчин.

– Закурить можно? – спросила она.

Но не успел дядя потянуться к пачке сигарет, которые сам не курил, как она уже извлекла откуда-то – не из портсигара с платиновой крышкой, как можно было бы ожидать, – собственную сигарету, смятую, полусогнутую и наполовину выкуренную, будто та несколько дней пролежала у нее в кармане, и, сжимая кисть свободной рукой, словно чтобы унять дрожь, наклонилась к спичке, зажженной дядей. Затем разом выдохнула дым, положила сигарету в пепельницу и опустила руки на колени, не вцепилась, а просто крепко и спокойно уперлась в темный мех своими маленькими ладонями.