Николас Мейер - Учитель для канарейки

— Но, на самом деле, — добавил он, — как вы сами видите, мы ужасно заняты. — А маркиза де Сен-Эвремон вы не забыли? [51] Эта аристократическая семья была едва не уничтожена во время Террора (1793), однако сохранилась, благодаря представителю побочной ветви, по имени Дарнэй. Один из потомков Дарнэя (женившегося на дочери заключенного в Бастилии и имевшего от нее детей), очевидно, присвоил себе фамильный титул и имя. — спросил он Ришара, вернувшись к более важному, по его мнению, делу.

— Да, посыльный уже отправился к нему.

— Я уверяю вас, господа, это не шутка. Один человек уже мертв, и сама мадемуазель Ирен Адлер едва не погибла в этом самом здании час назад, от бутафорского ножа, клинок которого заело.

— Да, мы уже слышали об этом случае с ножом, — сообщил мне Ришар. — Но кто-то там спас ее. Я всегда говорил: все хорошо, что хорошо кончается.

— Реквизитор, конечно, будет уволен, — добавил второй директор.

— Неужели вы и вправду думаете, что это несчастный случай?! — взмолился я. — Господа, прошу вас — прежде чем случится непоправимое!

— Как бы там ни было — с нас хватит. Могу вас уверить, что впредь Опера не будет управляться столь небрежно, как было заведено при наших предшественниках, — известил меня Моншармен дружеским, однако твердым тоном. — Мы оценили вашу шутку, mon ami, однако, если грубый юмор подобного простецкого сорта и подойдет Лидвиллу, — он внятно хихикнул на этом слове, — в Париже его не потерпят. А теперь, мы просим нас извинить — у нас еще много дел до вечера, и я не сомневаюсь, вам тоже есть чем заняться.

— Значит, вы категорически отказываетесь рассмотреть хотя бы одну из моих настоятельных просьб?

Они переглянулись, теперь уже не скрывая легкого раздражения.

— Передайте, пожалуйста, месье Дебьенну и Полиньи, что мы восхищены их упорством, — произнес Ришар, препроваживая меня к двери, — но рано или поздно любая шутка теряет смысл.

— Значит, вы намерены все-таки занять сегодня вечером ложу № 5?

— Да, мы намерены.

— Тогда позвольте мне хотя бы разделить ее с вами.

— Что?

— Об этом и речи быть не может! — Моншармен так и ощетинился от возмущения. — Ваши обязанности музыканта…

— Не так важны, как обязанности полицейского, — спокойно парировал я. — Кроме того, я готов заплатить за свое место.

На этом Моншармен заколебался. Я перевел взгляд с одного на другого, с самым дружелюбным выражением, на какое только был способен.

Ришар пожал плечами.

— Как хотите, Сигерсон. Только уж держитесь в тени.

— Вот именно, держитесь в тени, — радостно поддержал этот приказ Моншармен. — В конце концов, это наш вечер!

У меня осталось так мало времени, что я не мог даже справиться о состоянии Ирен Адлер, которую, насколько мне было известно, препроводили домой. Я мог позволить себе только телефонный звонок, и консьерж заверил меня, что лично проводил ее в ее апартаменты. Больше я ничего не мог предпринять по этому поводу. Более срочные дела требовали приложения всех моих сил.

Прежде чем переодеться в вечерний костюм, я предпринял последнюю бессмысленную попытку.

— Где я могу найти планы Оперы? — спросил я Жерома у входа для артистов.

— Следующий тур будет через пятнадцать минут, — пробурчал он, не поднимая глаз и не потрудившись вынуть изо рта трубку, зажатую между тремя оставшимися зубами.

— Какой тур?

— Вот именно! — рявкнул он. — Это, по-вашему, Эйфелева башня, черт возьми?! Планы! — он хмыкнул и вернулся к своей газете.

От Мерсье, директора сцены, удалось добиться немного большего.

— Полного плана в здании нет, — пожал он плечами, услышав мой вопрос. — По крайней мере, нет плана помещений ниже пятого уровня подземелий — это конюшня. Каждое подразделение знает, где оно находится и что ему нужно, — он снова пожал плечами, пригладил непослушный вихор на затылке. — Наверно, вам стоило бы пойти в Комиссию городского планирования на рю де Варенн, хотя едва ли она сейчас открыта. А зачем они вам?

Что ж, мне оставалось только спуститься безо всяких планов в этот лабиринт в поисках современного минотавра. По примеру Тесея, я раздобыл в гардеробном отделении катушку зеленой нити и, покинув второй уровень, начал разматывать ее «в кильватере», сворачивая во все новые коридоры и проходя все новые двери.

Чего я хотел добиться? Я вовсе не стремился столкнуться с самим таинственным созданием, я, скорее, хотел найти какой-нибудь ключ к его modus operandi — потому что было очевидно, что он заправлял тут всем — и мне бы не помешало что-нибудь, что позволило бы потом выманить его из убежища.

Пройдя несколько бесконечных тоннелей, я добрался до винтовой дороги из жесткого грунта, по которой водили лошадей, и шел по ней до конюшен Оперы. По пути мне никто не встретился, зато в самой конюшне яростно спорили конюхи.

— А вам что здесь надо? — спросил один из них, направившись ко мне с грубоватой развязностью.

— Все нормально, это Сигерсон, — сказал мой друг Жак. — Он тут ни при чем, ради Бога!

— Что случилось? — мне пришлось несколько раз повторить вопрос, прежде чем один из них ответил.

— Вы знаете Цезаря?

— Тот прекрасный белый мерин из Мондего ?

— Его похитили!

— Не может быть! Когда?

— Вот только что — ну, то есть, в последние двенадцать часов. В конюшне сейчас всего-то четырнадцать лошадей — то есть, было четырнадцать, потому что Цезарь пропал, и неприятностей теперь не оберешься.

— Они нас выставят, вот что, — предсказал прямолинейный конюх, который обратился ко мне первым.

— Насколько я понимаю, сам уйти он никуда не мог?

— А куда тут идти? Только вверх, мсье, а значит — на сцену.

— А вниз?

Они покачали головами.

— Смотрите сами, мсье. Вон там железная дверь, которая отделяет остальную часть здания от озера, она всегда заперта. Я не знаю никого, у кого был бы ключ от нее. Ее уже давно не открывали, вы это сразу поймете, если увидите замок — он замерз.

Дверь, к которой он меня привел, перегораживала арку в 18 футов вышиной, она была установлена впритык с потолком и задевала каменный пол, так что ни один человек, тем более — конь — не мог бы пройти в нее. Замок не открывали уже несколько лет.

— По ночам в конюшнях нет людей?

— Люди там есть всегда. Всегда хотя бы двое из нас дежурят. Вам еще что-нибудь нужно, мсье? Сейчас мы немного заняты…

— Я понимаю, — все были слишком заняты, чтобы помочь мне в этот роковой день, — повернулся, собираясь возвращаться, но замер на месте. — Скажите, а вы иногда ничего особенного не слышите?

— Что слышим? — спросил честный Жак.

— Музыку, например?

— Ах, это! Да все время. Органиста.

— Органиста?