Виктор Пронин - Смерть президента

— И как один умрем в борьбе за это!

— За что? — поинтересовался Пыёлдин, сбитый с толку энергией, которая прямо хлестала из всех щелей жирного тела Собакаря. — За что подыхать собрался?

— А вот за то! — дерзко выкрикнул совсем ошалевший Собакарь. — За то! — повторил он и даже наклонился вперед, приблизив к Пыёлдину искаженное яростью лицо, как это делают склочники и сутяги в трамвайной схватке, когда выкрикивают в лицо обидчику самые сильные, самые свирепые проклятия.

— Ничего, что у нас грудь впалая, — пробормотал Пыёлдин. — Зато спина колесом…

Это было единственное, что он мог произнести. И, повернувшись, пошел прочь, с радостью почувствовав, как за ним неслышной трепетной тенью смиренно и влюбленно шагнула Анжелика.

— Пошли отсюда, — взяв красавицу за узкую прохладную ладошку, Пыёлдин повел ее прочь от восторженной толпы заложников, собиравшихся дружно умереть за что-то такое, что понравилось им в их новой жизни. — Пошли, Анжелика, — повторил он, — пошли, дорогая…

Пыёлдин наслаждался новыми словами, которые, оказывается, таились где-то в нем все эти годы, пока он валялся на нарах, по-страшному матерился, резался в карты, убегал и прятался.

— Пошли, милая, пошли, хорошая, — пробормотал он совсем уже тихо, усовестившись этих странных слов, которые не сразу можно было и распознать, поскольку произносил их Пыёлдин первый раз в жизни и получались они у него не очень внятными. Всплыли они, похоже, из самых глубин его смятого, изувеченного сознания.

— Пошли, — легко ответила Анжелика и, почти не касаясь ковра длинными своими ногами, шагнула вслед за Пыёлдиным в полумрак коридора, где их уже поджидал Цернциц с печальной улыбкой и обреченным взглядом. Он понимал, что не просто парит над ковром первая красавица планеты, не просто она протянула потрясающую свою ладошку этому оборванцу в тапочках на босу ногу — она уходит от него, от Цернцица. И никогда больше не окажется у него под столом, не осчастливит его своими непереносимыми касаниями. И то, что он сейчас видит Анжелику, вдыхает ее запахи, а по лицу его скользят отблески бриллиантов ее короны — это самое большее, на что он отныне может надеяться. И не мог не признаться самому себе истерзанный Цернциц, что и этим мимолетным созерцанием божественной красоты можно жить годы и годы, может быть, даже всю оставшуюся жизнь.

— Отведи нас, Ванька, куда-нибудь, — сказал Пыёлдин. — Где мы бы могли уделить друг другу немного внимания.

— Пошли, — Цернциц шагнул к комнатке, примыкавшей к кабинету. Он отпер дверь и отошел в сторону, давая возможность Пыёлдину и Анжелике войти первыми.

— Сойдет, — ответил Пыёлдин, оглядываясь. — Что скажешь, Анжелика? Как тебе здесь?

— Вполне, — ответила красавица.

— Ты ведь бывала здесь?

— Приходилось.

— Ванька тебя не обижал?

— Смотря что иметь в виду. — Анжелика взглянула на громадный мягкий диван и чуть повела плечом — не то отодвигая воспоминания, не то забавляясь ими. А Цернциц, бедный Цернциц, едва не лишился чувств от одного только этого ее движения плечом. Застонав сквозь зубы и закрыв глаза, он отшатнулся спиной к стене.

— Слов поганых не говорил? — продолжал допытываться Пыёлдин. — По щекам не хлестал? Сигареты об тебя не гасил?

— Он не курит.

— Я не курю, — подтвердил Цернциц, все еще стоя с закрытыми глазами.

— Анжелика! — напомнил Пыёлдин о своем вопросе.

— Нет, — ответила красавица. — Из того, что ты перечислил, ничего не было.

— А что было? — продолжал Пыёлдин с какой-то цепкой настойчивостью.

— Да, ладно, — Анжелика легко махнула узкой ладошкой и прощающе улыбнулась Цернцицу.

— Успокойся, Каша… Ты видишь, она улыбается… Значит, ничего слишком уж плохого не было. Знаешь, все, что происходит между мужчиной и женщиной, не может быть стыдным… Или очень уж плохим… Если это совершается ими вместе… У меня могли быть странности… А у кого их нет? У Анжелики тоже есть странности. И они мне нравились. Может быть, они и тебе понравятся… Милые такие странности… А обижать… Нет, я ее не обижал… Посмотри на нее… Разве ее можно обидеть? Самая слабая попытка обидеть такую красавицу неизбежно закончится сокрушительным поражением. — Цернциц стоял у двери, не решаясь войти в собственные покои.

— Устал, — сказал Пыёлдин. — Хочу спать.

— Там ванная, — Цернциц махнул рукой в сторону тяжелой шторы. — Там туалет… Там холодильник.

— Разберемся, — Пыёлдин легонько стволом автомата вытолкал Цернцица за порог и закрыл за ним дверь. Знакомая с этой дверью, Анжелика подошла и повернула щеколду.

Пыёлдин облегченно вздохнул. Как бы сам собой соскользнул с него автомат и утонул в ковре. Потом тоже сама собой соскользнула куртка, упали штаны.

Он остался в длинных тюремных трусах, сморщенных и замусоленных. Посмотрев на свои ноги, покрытые редкой растительностью, на мосластые колени, Пыёлдин устыдился.

— Прости, — сказал он, поймав взгляд Анжелики.

— Ты прекрасен, — ответила она твердо.

— Да? — удивился Пыёлдин. — Надо же… Никогда бы не подумал… Но раз ты так сказала, пусть так и будет…

Продолжать Пыёлдин не смог. Обессилев окончательно, он замолчал, медленно осел, опрокинулся в ковер и утонул в нем, неловко подогнув руку. Вторая же его рука еще некоторое время сохраняла в себе жизненные силы и, нащупав ладошку присевшей рядом Анжелики, ухватила ее, прижала к груди, и лишь после этого Пыёлдин заснул, обессилевший от потрясений, которые сам же себе и устроил.

Не знал Пыёлдин, не предполагал даже, что за прошедшие сутки стал самым известным человеком планеты. Новости всех телепрограмм мира, заседания правительств начинались и заканчивались разговорами о нем, о Пыёлдине, который со своей бандой захватил тысячу заложников и сбрасывает их с небоскреба при малейшем неповиновении, при малейшей оплошности с их стороны.

Службы безопасности всех стран напряженно совещались, обменивались телефонными звонками, телеграммами, телефаксами, сообщали друг другу самые, казалось бы, незначительные сведения о главаре бандитов Пыёлдине Аркадии Константиновиче, извлекали из всевозможных архивов его портреты, школьные сочинения, собирали мнения о нем соседей, учителей, зэков из всех тех тюрем, которые он прошел. В этом бесконечном потоке информации пытались найти слабое место Пыёлдина, чтобы хоть как-то на него воздействовать и попытаться освободить заложников.

Их можно было понять — такого еще не было на планете Земля, и если не раздавить поганого червя, если не уничтожить заразу немедленно, то завтра же его примеру последуют арабские террористы, американские сектанты, хасидские фанатики, за ними устремятся прибалтийские патриоты в безумной надежде привлечь к себе хоть какое-то внимание остального мира, а особенно внимание Капитолийского холма, потому что прибалтийские патриоты чувствовали себя настоящими прибалтийскими патриотами, только когда о них говорили на Капитолийском холме.