Виктор Пронин - Смерть президента

А вот не взял.

Что-то остановило.

Теперь только понял — был обречен.

Государство, армия, спецслужбы не выпустят его с такими деньгами, потому что на кону достоинство власти. С помощью своих радаров, спутников, перехватчиков и прочего хитроумного дерьма все равно вычислят, распознают, окружат и возьмут, не считаясь ни с какими потерями. А деньги его рассуют по собственным карманам, чтобы потом заявить на весь мир, что удалось, дескать, преступникам сбросить доллары в условленном месте, как-то изловчились, сволочи, их припрятать…

Нет, только амнистия, полная и безоговорочная!

Пыёлдин криво усмехнулся про себя — слова об амнистии слишком уж живо напоминали полную и безоговорочную капитуляцию. Он понимал, что настаивает именно на этом, на капитуляции государства перед ним, перед Пыёлдиным. Конечно, многие будут уязвлены, многие лишатся высоких своих постов, начнется великая кадровая чехарда на всех уровнях. Новые лица замелькают, более молодые, голодные и бесстыжие, хотя представить себе более бесстыжих, чем те, которые сейчас шастают по государственным коридорам, нелегко. «Найдутся, — горько усмехнулся Пыёлдин, — более алчные и спесивые всегда находятся, хотя, казалось бы, куда дальше, куда дальше…»

За дверью послышался сдержанный опасливый шум — видимо, кабинет начали заполнять корреспонденты, собравшиеся чуть ли не со всего земного шара. Их количество нисколько не смущало Пыёлдина, мало трогала его и их техника, позволявшая заглянуть не только ему в душу, но и за пазуху, в карман, поймать его оробевший или озверевший взгляд, наверняка заглянут и под подол Анжелики — вот там их ждет настоящее потрясение, от которого народы не скоро придут в себя…

Осторожно скосив взгляд, Пыёлдин попытался понять ее настроение, отношение к происходящему, к нему, в конце концов. Но красавица выглядела, как всегда, беззаботной, уверенной, и легкость была в ее взгляде, в движениях, именно легкость.

— Ну ладно, — проворчал Пыёлдин. — Ну и пусть.

— Что? — улыбнулась Анжелика.

— Все хорошо, прекрасная маркиза… Все хорошо… Сгорела только крыша, прекрасная маркиза… И дом от верха и до низа… А в остальном все хорошо.

— Ну и прекрасно!

— Да? — удивился Пыёлдин ее безмятежности. — Ты в самом деле уверена, что все будет хорошо?

— Ты, Каша, страшно везучий человек. Ни одна Альфа, Омега, Сигма, Дельта, Гамма и прочие специальные подразделения не смогли бы взять этот Дом. А ты взял. Так было суждено. А раз суждено, то и сомневаться нечего. Там уже все решено, все согласовано и все документы подписаны.

— Где — там?! — сорвался Пыёлдин.

— Там, — и Анжелика показала указательным пальчиком вверх. — На небесах. Видишь ли…

Анжелика не успела закончить — открылась дверь, и на пороге возник бледный Цернциц. Он внимательно посмотрел на Пыёлдина, на Анжелику, будто подозревал, что они занимались чем-то безнравственным. Но, видимо успокоившись, сделал глотательное движение.

— Они здесь, Каша, — сказал он. — Ждут.

— Дождутся, — весело улыбнулся Пыёлдин.

А Цернциц с легким содроганием увидел, что зубы у того белые, ровные, не имеющие ничего общего с теми темноватыми пеньками, которые совсем недавно кое-где торчали из его десен. Видимо, странные процессы в организме Пыёлдина продолжались.

Немногие слова Анжелики о его везучести, о том, что сама судьба выбрала его своим орудием, сняли с Пыёлдина напряжение, он тоже почувствовал себя легко и шало, а когда поднималась в душе неуправляемая волна куража и безрассудности, он уже знал — все получится, мать их за ногу!

— Через полчаса тебя будет знать в лицо каждый житель земли, — произнес Цернциц каким-то непривычно смазанным голосом. Ему, видимо, хотелось откашляться, но он не смел.

Волновался Цернциц, волновался.

— Они будут знать и тебя, Ванька. И Анжелику.

— Анжелику они давно знают. Она и так снится половине населения планеты.

— А почему только половине? — ревниво спросил Пыёлдин.

— Потому что вторая половина — женская. А что касается мужчин, то она снится всем. Доводя целые народы до полного умопомешательства.

— Надо же! — восхищенно произнес Пыёлдин. — И ты об этом знаешь? — повернулся он к Анжелике.

— А! — сказала она, небрежно махнув своей божественной ладошкой, и от этого простенького жеста у Пыёлдина опять все напряглось внутри, застонало и заныло.

— До сих пор они о тебе только слышали, — продолжал Цернциц сумрачно.

— Кто они?

— Жители планеты. Теперь увидят во всей красе. Ты сейчас, Каша, посмотришь в глаза пяти миллиардам людей. Тебе есть что им сказать?

— Найдется, — и Пыёлдин невольно сделал такой же пренебрежительный жест, какой только что потряс его в Анжелике. — Ты, Ванька, не дрейфь. Ты меня держись. В случае чего кирпичиком пооткинемся.

— Было дело, — с облегчением произнес Цернциц — он тоже был рад отвлечься воспоминаниями давних лет.

— И ведь все тогда получилось! — улыбался Пыёлдин широко и простодушно. — А, Ванька! Помнишь?

— Такое, Каша, не забывается… Жизнь была на кону. Не окажись тогда на дороге куча битого кирпича, неизвестно, было бы у нас с тобой в жизни еще что-нибудь…

— Здорово они нас тогда выручили!

— Пока я кирпичами откидывался, пока держал целую толпу на расстоянии…

— Во-во! — радостно закричал Пыёлдин. — Я успел чужую машину завести! Неплохая оказалась машина!

— Правда, бензину в ней было километров на двадцать, — печально улыбнулся Цернциц.

— Но нам хватило этих двадцати километров! Мы примчались на станцию, а товарняк отправлялся через пять минут! И снова свобода! И снова жизнь! И снова любовь! — Пыёлдин кричал, радовался, на ходу обнимал Анжелику, и его новый черный автомат болтался на груди с какой-то сумрачной изысканностью.

Анжелика, улыбаясь, наблюдала за подельниками, и непонятно было — восхищается ли ими, осуждает, вообще слышит ли она их или думает о чем-то своем. Так могут улыбаться невероятные красавицы, только им дано вот так рассеянно смотреть сквозь время и пространство, сквозь беснующиеся перед их глазами толпы мужиков, потерявших разум и готовых потерять все остальное. Достаточно пройти в любой художественный музей, взглянуть на картины, написанные триста, пятьсот, тысячу лет назад — с полотен смотрят красавицы, смотрят сквозь время и пространство. Они могут нравиться, могут не нравиться, раньше рисовали, писали, ваяли других женщин, но это неважно. Анжелика была одного с ними племени и смотрела на подельников тоже не то из прошлого, не то из будущего снисходительно и прощающе. Бросив взгляд на свои маленькие часики, усыпанные бриллиантами, она позволила мужчинам еще некоторое время понаслаждаться счастливым воспоминанием о куче кирпичей и сказала: