Виктор Пронин - Смерть президента

Когда на следующий день, закончив составлять с Цернцицем коварные планы, Пыёлдин опустился на один этаж, его поразила разношерстность публики, которая заполнила не только все комнаты, залы, кабинеты, но и переходы, лестничные площадки, вестибюли. Среди толпы попадались типы совершенно невероятного вида и облика — в фуфайках поверх тренировочных штанов, в неснашиваемых нейлоновых куртках, в которых состарилось не одно поколение бомжей, пьяниц, всевозможных вокзальных крыс, живущих под платформами, в заколоченных туалетах, заваренных камерах хранения, в железнодорожных вагонах с выбитыми стеклами и сорванными скамейками, которые пошли на костры в холодные зимние ночи, в осенние дождливые ночи, в весенние лунные ночи…

Беззаботный, простодушный народ жил легко и пьяно, наслаждаясь каждым наступившим днем, радуясь неожиданным встречам с друзьями и подругами, с которыми породнились когда-то на среднеазиатских базарах, сибирских толчках, украинских полустанках. Если они о чем-то и говорили всерьез, то о том, кто помер, кого посадили, за что и на сколько…

Их уже как-то потревожили — пришли странные чужие люди в клетчатых пиджаках, с косынками на небритых шеях и начали всех убеждать, что живут они плохо, что так жить нельзя, что в других странах столько колбасы, столько колбасы, что иметь колбасы меньше, чем ее имеют в тех сытых странах, просто унизительно.

И надо же — поверили.

И полуголодные люди стали ходить по улицам и площадям, размахивать флагами, транспарантами, писать на них гневные слова, радостно возбуждаясь при этом, и наконец выбрали себе в предводители какого-то охламона, который был дороднее прочих телом и к тому же голосом обладал зычным и нахальным. Охламон имел обыкновение забираться на всевозможные возвышения — на помосты, на танки, выглядывал из окон верхних этажей и нахальным своим и зычным голосом беспрестанно вещал о скором наступлении колбасного изобилия. Однажды, впав в митинговое неистовство, он даже пригрозил лечь на рельсы и принять мученическую смерть, если ему не поверят в колбасные его обещания.

Прошло несколько лет в затаенном ожидании, и только тогда наиболее проницательные граждане обратили внимание, что охламон стал еще дороднее телом, значительно округлился мордой, а голос его сделался еще более нахальным и зычным, хотя, казалось бы, что нахальнее и зычнее голоса у живого существа быть не может.

Но самое интересное случилось позже. Успокоившись, отбросив флаги и транспаранты, граждане обратили внимание, что по стране перемещаются в разных направлениях тысячи бродяг, бомжей, беженцы с детьми, погорельцы со старухами, по электричкам ходят тощие музыканты и исполняют песни, от которых хочется плакать и рыдать. Например, о том, как нежно утомленное солнце с морем прощалось, в этот миг ты призналась, что нет любви… А плакали люди и рыдали, потому что доходило до них — была любовь, была, а в песне сознательно утверждалось, что ее нет, чтоб еще больше растревожить душу и вызвать воспоминание о далеких, невозвратных годах — глупых, молодых и счастливых…

От такой грустной жизни, конечно, многие стали воровать. А наиболее голодные и оттого нетерпеливые спрашивали друг у друга, где бы найти Минина и Пожарского, поняв вдруг угасающим своим разумом, что правят ими люди чужие и непотребные, с голосами злобными, а фамилии у них почему-то у всех с обилием звуков шипящих, свистящих, чмокающих, фамилии, которые обычный человек произнести не сможет, да и постесняется…

Настал момент, когда на заводах, на складах воровать стало нечего, и тогда сообразительные граждане, чтобы окончательно не изголодаться и не одичать, стали тащить друг у друга — пустые бутылки с остатками заокеанского пива, ношеные носки, жить стали в подворотнях и на вокзалах, но самое страшное — начали убивать друг друга до смерти из-за хлеба, водки и соленых огурцов. Некоторые от беспросветности выбрасывали недодушенных младенцев в мусорные ящики, трупы родни оставляли на обочинах дорог, чтобы не разориться на похоронах. Подростки сбивались в стаи и по ночам нападали на стариков и старух, на пьяных и калек. Те в меру сил и сноровки пытались удирать, отстреливаться из газового и огнестрельного оружия, криком старались отпугнуть нападавших, но спасало это редко, чрезвычайно редко.

Все эти признаки новой процветающей жизни были отражены самим составом толпы, заполнившей целый этаж Дома.

И еще одно потрясение испытал Пыёлдин — оказывается, его все знали, со многими он встречался за колючей проволокой, на базарах, вокзалах, полустанках. К нему подходили полузабытые, а то и незнакомые люди, приветствовали, жали руку, некоторые бывшие женщины и бывшие мужчины обнимали его, норовя расцеловать, как встарь — звонко, страстно, но выходило кисло и бесцветно. Тыкались в щеку, в губы безвольными своими мордасами и, вытирая слезы, отходили в сторону.

— О! — вдруг услышал Пыёлдин возглас за своей спиной, даже вздрогнул от неожиданности. Но и он сам, и его автомат зря насторожились — это были Брынза и его неизменная подруга Лиля. — Каша! — восторженно орал Брынза. — А это мы с Лилей!

Да, это были они. Выглядели несколько лучше, чем при первой их встрече, поевшими и отдохнувшими, синяки у Лили под глазами потускнели и уже не светились так вызывающе. Видимо, гуманитарная помощь, которую посылали сытые страны, избавляясь от залежалых продуктов, все-таки пошла на пользу.

— Каша! — орал Брынза, сверкая большими красноватыми глазами. — Ты как? Жив?

— Держусь потихоньку, — смущенный странным вопросом Брынзы, Пыёлдин все-таки понимал, что тот просто выкрикивал первое, что приходило в голову. Годы бродяжничества выветрили из Брынзовой памяти многие слова, осталось их у него совсем немного, и касались они самого важного — хлеба и водки, жизни и смерти. — Сколько вас здесь? — спросил Пыёлдин.

— Тыща наберется!

— Ты же говорил, что всего полсотни?

— Время идет, Каша! Как идет время! И оно работает на тебя, Каша! Народ потянулся к тебе!

— Что-то уж больно круто потянулся…

— Со всей страны едут, милый ты мой! Со всего бывшего нашего общего лагеря! Тут уж и негры попадаются, полно китайцев, целый еврейский кибуц прибыл с женами и детьми! А хохлов… Сколько здесь хохлов! Мир всколыхнулся, Каша!

— Ни фига себе, — пробормотал Пыёлдин.

— На этот этаж мы уже никого не принимаем! — продолжал радоваться Брынза. — Негде положить! Негде разместить, удобств не хватает!

— Куда же вы их деваете?

— Каша, — Брынза наклонился к самому уху Пыёлдина, будто сообщал страшную тайну. — Ты знаешь, сколько здесь этажей?

— Где-то под сто…

— Правильно! Мы всю страну здесь разместим! Хочешь, порадую? Уже три этажа заполнены нашими людьми! Семеро, кстати, померли. От болезней, тяжелой жизни и от радости, что добрались сюда.