Виктор Пронин - Смерть президента

— Да, — твердо ответил Цернциц и посмотрел Пыёлдину в глаза. — Да, Каша.

— Раз и навсегда?

— Никто не побеждает раз и навсегда. Поражение может быть окончательным, но окончательной победы не бывает, Каша. И тебе, будущему президенту великой державы, пора это знать.

— Я — будущий президент? — Пыёлдин опять почувствовал в словах Цернцица какую-то невнятность, словно тот не произносил последнего, самого важного слова. — Ванька! Отвечай, не задумываясь!

— Все знать вредно, Каша, — попробовал было увильнуть от ответа Цернциц. — Все знать смертельно опасно.

— Это мы уже проехали. Смертельно опасно было бежать из тюрьмы, появляться здесь, связываться с тобой! Я хочу знать главное — меня выберут президентом?

— Да! — На этот раз взгляд Цернцица был тверд.

— Надолго?

— Не знаю… Это зависит от многих причин… Навсегда никого не выбирают.

— Но свой срок я отбуду?

— Свой срок? — Цернциц так неуловимо изменил тон, что Пыёлдин сразу понял, какой срок имеет в виду его бывший сокамерник. — Ты же ведь никогда еще не отбывал свои сроки до конца, — усмехнулся Цернциц. — Это у тебя на роду написано.

— Юлишь, Ванька, юлишь, — вздохнул Пыёлдин. — Что-то ты знаешь, но говорить не хочешь. Напрасно…

Пыёлдин замолчал, потому что в этот момент Анжелика вдруг приникла к пыёлдинской груди.

— Что-то почуяла? — спросил у нее Пыёлдин, безуспешно стараясь заглянуть красавице в лицо. Не отвечая, она кивнула. — Запахло чем-то нехорошим, — проговорил Пыёлдин, ни к кому не обращаясь.

— Запахло, — подтвердил Цернциц. — Может, плюнем?

— Нельзя, Ванька… Ступив на нож, надо идти по нему до конца. Если остановишься, шагнешь назад — этот нож тебя же и располовинит. Две твои половинки упадут на землю. Спастись можно, только пройдя по лезвию до конца. Это я знаю, Ванька, это мне доступно.

— И пойдешь до конца?

— Да. Там, на самом конце лезвия, есть твердая, надежная площадка, где можно перевести дух и осмотреться по сторонам. Я понял… Амнистию могу подписать только я сам. Это будет мой Указ.

— Должен сказать тебе еще одно, Каша, — Цернциц помолчал, посмотрел в окно, скользнул взглядом по приникшей к Пыёлдину Анжелике. — Думаешь, Жак-Шмак или Коль-Шмоль шлют только колбасу твоим бомжам? В глубине каждого самолета, укрытые ящиками с макаронами, колбасами и вонючими сырами, сидят крутоватые ребята. И у каждого в руках прекрасная самонаводящаяся штуковина, которая превратит в пыль любой вертолет, танк, самолет… На землю после такого выстрела ничего не упадет, только пыль.

— Это радует, — отозвался Пыёлдин. — Что скажешь, Анжелика? — Ему удалось наконец заглянуть красавице в глаза. Они были мокрыми от слез, но в них была любовь.

— Пора включать телевизор, — сказала Анжелика, отстраняясь и поправляя съехавшую набок золотую корону.

— Тоже верно, — согласился Цернциц с облегчением. Тягостный разговор с Пыёлдиным, которому он не мог сказать всего, угнетал его.

Все получилось именно так, как и предсказывал Цернциц. Едва вспыхнул экран телевизора, изумленным взорам Пыёлдина и Анжелики предстал странный тип не то с грузинской, не то с японской фамилией — Камикадзе. От прочих ведущих он отличался каким-то крысиным оскалом и заросшей мордой. Криворотая улыбка еще более подчеркивала особенности его необычной внешности. Куражливо хихикая, он пересказал требование Пыёлдина, после чего показал кадры, на которых Пыёлдин был изображен в самые различные периоды своей бурной жизни — и в профиль, и в фас, причем фотографии неизменно сопровождались отпечатками пальцев, чернильными печатями, подписями следователей. Продолжая хихикать и совершая какие-то похотливые телодвижения, Камикадзе предположил, из каких лагерей наберет себе министров будущий президент, какими решетками затянет окна в своем кабинете. Не в силах сдержаться от хохота, Камикадзе сделал еще одно предположение — какая первая леди будет у страны, когда президентом станет бывший зэк.

— Я ему покажу первую леди, — негромко проговорила Анжелика, и Пыёлдин первый раз увидел ее бледной. Бледность ее не испортила, наоборот, сделала ее еще прекраснее, хотя, казалось бы — куда больше.

После Камикадзе на экране появилась ерзающая, подмигивающая девица. Играя глазками и ягодицами, она опять пересказала требования Пыёлдина, предоставила слово какому-то жирному мужику, но оговорилась, назвав его почему-то женским именем. Однако тот то ли не заметил оговорки, то ли привык. Воздух с трудом протискивался сквозь заплывшие жиром голосовые связки, и поэтому звуки, исходящие от комментатора, были какими-то писклявыми. Он долго и со знанием дела перечислял статьи, по которым обвинялся Пыёлдин, тоже подхихикивал, ему, видимо, нравились собственные остроты.

— Сброшу! — мрачно заявил Пыёлдин. — Всех сброшу. В одной связке.

— Не сбросишь, — негромко сказал Цернциц.

— Почему?

— К тому времени, когда ты станешь президентом и сможешь эту свою угрозу осуществить… Ты их полюбишь. Ты будешь в восторге от этого сброда.

— За что же я их полюблю?! — вскинулся Пыёлдин.

— За верную, преданную службу. Они уже сегодня, через несколько часов, начнут сыпать тебе комплименты, а завтра будут восхищаться каждым твоим жестом, словом, чихом!

— Неужели так бывает?

— Только так и бывает. Пройдет совсем немного времени, и все они, промокая глазки платочками, расскажут о суровом твоем детстве, полуголодном и полураздетом, расскажут о твоей преданности друзьям, о самоотверженности, о первой красавице мира, которая, едва взглянув на тебя, потеряла голову от любви… Все это будет, Каша, в ближайшие сутки, — печально вещал Цернциц.

— Что же на них так подействует?

— Опросы, Каша. Сейчас идут массовые опросы по стране — телефонные, телеграфные, личные, на улицах и на рабочих местах, в тюрьмах и следственных изоляторах, в очередях, в общественном транспорте, в общественных туалетах… Когда они увидят, что более половины населения на твоей стороне и готовы голосовать только за тебя, когда они…

— Неужели я так хорош?!

— Хорош, но, конечно, не так… просто конкуренты слишком уж отвратны.

Пыёлдин подошел к окну и долгим задумчивым взглядом уставился на простирающийся внизу город. Уже начинало темнеть, на улицах зажглись первые фонари. Машины включили подфарники, засветились розовым светом окна. Там уже наступили сумерки, хотя в Доме верхние этажи еще были залиты закатным солнечным светом.

Когда все трое вышли из кабинета, на пороге их встретила плотная, недобро гудящая толпа. Человеческие лица сплошной массой простирались на всей площади вестибюля, стекали вниз по широким лестницам. Все с напряженным ожиданием смотрели на Пыёлдина, будто чего-то хотели от него, чего-то ждали.