Ричард Паттерсон - Степень вины

Брукс развел руками:

— Нам надо быть осторожными, Крис. На втором этаже у нас труп. А вчера вечером, останавливаясь во «Флуде», он был самым знаменитым среди ныне живущих писателей Америки.

Вовлекая Шарп в разговор, Пэйджит повернулся к ней:

— Сколько книг Ренсома вы прочитали?

Она молча смотрела на него.

— Несколько книг, — ответил за нее Брукс.

— В таком случае, — продолжал Пэйджит, не отводя взгляда от Шарп, — почему вас удивляет, что Ренсом пытался кого-то изнасиловать? Немало начитанных женщин по всей стране, узнав об этом, нисколько бы не удивились.

В Шарп чувствовалась какая-то внутренняя напряженность. Что-то не особенно заметно в тебе, голубушка, сочувствие ближнему, подумал он. Значит, трудно будет иметь с тобой дело. И теперь лишь суд, если они туда обратятся, даст ему какие-то возможности.

— Мы должны исходить из фактов, — ответила она. — А не из того, что он мог написать. Или собирался написать.

— А они приводят нас, — спокойно добавил Брукс, — к той страшной кассете, касающейся Лауры Чейз и сенатора Кольта.

Он помолчал.

— Миллионы людей все еще любят этого человека. В их числе и я.

— Насколько помнится, ты встречался с ним, — заметил Пэйджит.

— Я агитировал за его избрание. — Прокурор покачал головой. — Когда его самолет разбился, два моих приятеля и я проехали на машине три тысячи миль через всю страну в состоянии шока, чтобы участвовать в похоронах. Как будто не могли расстаться с ним. — Он пристально взглянул на Пэйджита. — Вся страна, — мягко добавил он, — не хотела расстаться с ним.

Это правда, подумал Пэйджит. Видимо, авария самолета Кольта ночью в Калифорнийской пустыне, через три месяца после смерти Лауры Чейз, воспринималась как приговор судьбы, как мистика. Белокурый, с благородной осанкой, улыбчивый и остроумный, Джеймс Кольт в свои сорок казался слишком молодым для президента; видимо, что-то все-таки запало в сознание людей, если они остановили свой выбор на человеке, лучшие годы которого были еще впереди. Помнили не самого Джеймса Кольта, помнили его смерть, потому что потрясение, с ней связанное, запечатлелось образом сценки у мемориала: вдова с пепельными волосами, стоически переносящая горе, еще несформировавшиеся черты лица сына-подростка, искаженные в попытке всмотреться в копию отца, так жутко похожую на оригинал.

— А Джеймс Кольт-младший в самом деле намерен баллотироваться на пост губернатора?

Брукс кивнул:

— Да, насколько я знаю.

Пэйджит бросил на него оценивающий взгляд.

— Ты сам создаешь себе трудности, — наконец бросил он, — которых прекрасно мог бы избежать.

— Если бы мы могли, Кристофер. Если бы только могли.

Пэйджит некоторое время рассматривал Брукса.

— Ладно, — наконец произнес он. — Значит, медэксперту не нравятся пороховые следы?

Прокурор сделал удивленные глаза.

— При очень высокой разрешающей способности аппаратуры, — ответил он, — никаких следов пороха обнаружено не было. Никаких признаков близкого выстрела. Никаких.

— Ну и?

— И в этом проблема. Медэксперт никогда не скажет нам, что произошло, но она всегда очень точно может сказать, чего не произошло. А не произошло следующего: Мария Карелли не стреляла в Марка Ренсома с двух-трех дюймов. Близкое расстояние исключено.

— Довольно неожиданно, — проговорил Пэйджит. — Мария обычно очень точна. Наверное, она просто линейку свою забыла.

Брукс внимательно посмотрел на него:

— Славненький аргумент для суда. Но, поскольку Ренсом уже восемь часов как мертв, мы не можем игнорировать этот факт. И приходится задуматься.

— Да брось ты, Мак! Пистолет выстрелил в момент, когда Ренсом набросился на нее. Мария могла ошибиться. Он мог отпрянуть от пистолета. Все возможные варианты надо учитывать.

— Ну что же, она все это узнает от тебя. Как возможные варианты, разумеется.

— Если она вспомнит все, как было, сомневаюсь, что готова будет поручиться за точность расстояния.

— И потом, — продолжал Брукс, — этот отказ отвечать на вопросы Монка. Он производит не совсем хорошее впечатление на людей, которых ты просишь поверить ей. И она требовала адвоката.

— У выпускников юридических факультетов бывают странности, подобные этой. А требовала она не адвоката — она хотела видеть меня. Это как призыв о помощи к другу или священнику.

— К священнику?

— К кому-нибудь, кто способен на сочувствие, — сухо сказал Пэйджит, — на что она имела полное право.

— Конечно, она может рассчитывать на сочувствие. Но ты не священник, а я не страус, чтобы прятаться от неприятной реальности. Единственное разумное объяснение того, почему она перестала отвечать на вопросы Монка, — она поняла, что попала в трудное положение.

Впервые Пэйджит почувствовал страх.

— Более гуманно предположить, — парировал он, — почувствовала себя плохо физически.

Он обернулся к Шарп:

— Много ли жертв изнасилований заявляют о случившемся? Процентов пятьдесят, даже из таких, как Мария Карелли. Они чувствуют стыд, чувствуют вину, чувствуют себя покинутыми всеми, а если заявят, им придется рассказывать все совершенно незнакомым людям, к тому же еще не оправившись от душевной травмы. Марии Карелли пришлось объясняться через три или четыре часа после того, как она убила человека, который пытался это сделать с ней, причем находилась она с Монком в обстановке, в которой ощущала себя совершенно потерянной. Она была дезориентирована, от нее требовали оправданий, она чувствовала себя опозоренной и, возможно, «виноватой», как чувствовал бы себя всякий нормальный человек, только что убивший кого-то. Даже считая себя невиновным перед законом.

В лице Шарп было напряжение. Он вдруг понял, что самое себя, а не Марию она видела мысленно предметом нападения.

— Я, — заявила она, — берусь за любое дело, это мой долг. Даже если мне кажется, что мы проиграем.

— Я это хорошо понимаю. — Пэйджит снова посмотрел на Брукса. — У тебя прекрасные показатели по половым преступлениям, Мак. Те, кому положено, это знают. Не порть их неверным подходом к какому-то идиотскому случаю.

Брукс пожал плечами:

— Укажи мне причину, Крис, и я отпущу Карелли. Такую причину, чтобы я мог объяснить людям.

Пэйджит почувствовал опустошенность и холод в груди.

— Причина у меня есть, — наконец вымолвил он. — Но не такая, чтобы болтать о ней кому бы то ни было.

Во взгляде прокурора появилось любопытство:

— Что же это?

До чего не хочется говорить, думал Пэйджит, даже независимо от того — есть Шарп в комнате, нет ее.

— Мой сын, Карло. Ему уже пятнадцать, живет со мной. — Пэйджит коротко вздохнул. — Он сын Марии.

Брукс уставился на него.

— Боже милостивый, — пробормотал он. — Так вот почему ты здесь.