Ричард Паттерсон - Степень вины

— Когда мы сидели за завтраком и Лаура взяла мои руки в свои. Не потому, что я хотела быть честной. Это была трусость, эгоизм и неспособность быть иной. «Почему? Почему?» — все спрашивала она, всхлипывая, и слезы текли по ее лицу, тогда я сказала ей все. — Актриса заговорила быстрей, как будто ей хотелось поскорей миновать этот момент своих воспоминаний. — Что я чувствую себя неловко. Что она пугает меня. Что я слишком люблю ее. Что это невозможно — все время быть тайными любовниками. Что я должна жить своей собственной жизнью. — Линдси смолкла, сделала резкий вдох и спокойно закончила: — Что я никогда не была способна любить ее так, как ей хотелось.

Они молчали, потом Терри увидела, что идет одна. Ее спутница отстала — стояла, приложив ладонь ко лбу.

— Я думала, что стоит только рассказать ей все, — прошептала она, — и Лаура отпустит меня.

Помедлив, Терри спросила:

— А что она сделала?

— Вышло, как я и хотела. — Линдси подняла лицо, искаженное болью. — Но при этом так, будто я убила ее. Она выпустила мои руки из своих. Смотрела на меня. Из полуоткрытого рта — ни звука. Все застыло, кроме глаз. — Рассказчица помолчала и медленно, отчетливо выговаривая слова, сказала: — Мне немало пришлось пережить и до, и после, хотя бы из-за своего отца — слова и поступки его были так жестоки, что и представить нельзя. Но никогда не было так мучительно смотреть в чье-либо лицо. Не знаю, как долго мы стояли так — повернувшись друг к другу, молча. Наконец она прошептала: «Теперь я должна пойти с ним». «Нет, — сказала я. — Ты пойдешь с ним не из-за меня. Я не хочу, чтобы это было из-за меня. Не ходи с ним ради себя. Ты же не хочешь, чтобы кто-то так обращался с тобой».

Женщина невесело улыбнулась:

— Прекрасный совет, достойный библиотечки «Помоги себе сам», — я опередила свое время. Но все, что я говорила, я говорила только для себя. С таким же успехом я могла обращаться к Лауре на суахили. — В голосе зазвучала горечь. — И конечно, я знала об этом.

— Но ведь это правда, — произнесла Терри. — Нельзя возместить взрослым людям то, чем они обделены с детства. Самое большее, что вы могли сделать, — поддерживать отношения за счет отказа от собственного «я». В конечном итоге вы обе оказались бы в проигрыше.

Актриса посмотрела на нее понимающе-ироничным взглядом.

— Тереза, вы это мне говорите или себе?

Терри помедлила.

— По крайней мере, хотела сказать вам.

— Понимаю. — Несколько мгновений Линдси молча рассматривала ее лицо. — Хорошо, если вы говорите это мне, тогда вот вам небольшое дополнение к истории, концовка будет более эффектной: в ту ночь, когда Лаура погибла, она звонила мне домой.

Линдси отвернулась к воде.

— Это было примерно за час до того, как она застрелилась. На съемках я не бывала, Лауру не видела и не пыталась представить себе, что могло быть на уик-энде в Палм-Спрингс. Думала о том, как бы прошвырнуться и подцепить кого-нибудь. — Она помедлила. — Хотелось убедиться, что я в порядке. Не знаю почему, но я сразу догадалась, что звонит она. Лаура была пьяна, в одиночестве. — Колдуэлл скрестила руки на груди. — Как часто бывает с пьяными людьми, она зациклилась на одной фразе. Повторяла снова и снова: «Ты мне нужна сегодня».

Дрожь прошла по телу рассказчицы.

— Она напугала меня. Голос у нее был как у ребенка. И звучал он по-детски требовательно. «Ну, пожалуйста, — говорила Лаура. — Ведь я была с ним». Я не могла слушать, как она это говорит. И не знала, кого больше боюсь: Лауру или себя. Мне хотелось одного: чтобы она перестала повторять: «Ты мне нужна». — Женщина закрыла глаза. — И я сказала, что у меня свидание.

Терри внутренне содрогнулась.

— После этого, — спокойно продолжала Линдси, — Лаура зарыдала. Не рыданья, а какой-то звериный вой. Такое ощущение было, что ее содрогания доходят до меня по телефону. Мне ничего не пришло в голову, кроме одного. Я попрощалась и повесила трубку. — Она стала бесцельно ходить какими-то полукругами, как будто стесненная невидимыми стенами. — Потом я выключила свет. Как будто боялась, что придет Лаура и найдет меня.

Ее застывший взгляд упирался в песок.

— Телефон звонил снова и снова. Я сидела в темноте час или больше, боясь взять трубку. Просто слушала телефонные звонки. Наконец телефон смолк.

Линдси Колдуэлл обернулась к Терри:

— Никогда не думала, что тишина может быть столь глубокой. А может быть, это темнота была такой. Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем я снова смогла двигаться. Потом, не знаю почему, встала и поехала к Лауре. Света там не было. Когда я позвонила в дверь, никто не отозвался — ни Лаура, ни прислуживавшая ей девушка. Дверь была заперта на ключ. Я успокоилась. — Она слегка отодвинулась и отвернулась от Терри. — Подумала, что Лаура ушла. Потом вспомнила про гостевой домик. Светила луна. Я вышла на тропинку, которая огибает дом и выводит к бассейну. Там было темно. Какое-то время я всматривалась в воду, выискивая неизвестно что и надеясь ничего не обнаружить. И тут я заметила свет в гостевом домине. Подошла к двери, она оказалась приоткрытой. Помню, как стояла перед ней, охваченная неожиданным страхом. И вдруг поняла, почему пришла сюда.

Линдси смолкла, глядя себе под ноги. Терри подумала, что так же вот, двадцать лет назад, девятнадцатилетней девушкой, она стояла в раздумье: войти ли в полуоткрытую дверь.

— Я вошла, — сказала Линдси Колдуэлл. — Дверь в спальню была открыта, спальня освещена тусклым желтым светом. Первое, что я увидела, — телефон у кровати. Трубка была снята с рычага, провод телефона тянулся по полу и исчезал в темноте. Трубка издавала монотонный пульсирующий звук, эхом отдававшийся в комнате. Лаура была в постели. Совершенно голая, волосы влажные, лежала на махровом полотенце. Вначале я подумала, что она недавно купалась. Потом увидела револьвер в ее руке, кровь и волосы, разбросанные по подушке. Затылка у нее не было.

Терри вздрогнула.

— Я отвернулась, — тихо произнесла Линдси. — Больше я никогда не видела Лауру. Только в кино.

Терри хотела протянуть к ней руку, но потом это показалось ей бессмысленным.

— Что вы сделали? — спросила она наконец.

— Я была в трансе. Стояла спиной к Лауре, как будто полностью лишенная чувствительности, точно под анестезией. Лишь пронзительный звук телефонного гудка сверлил сознание.

Ее голос сделался твердым. Слова были точны и ясны, как будто она описывала картину, которую запоминала несколько лет.

— Гудки продолжались, я была уже не в состоянии это вынести. Только одна мысль: надо сделать так, чтобы гудки прекратились. Я положила трубку, звук смолк, у меня появилось ощущение, будто пелена, опутывавшая мое сознание, пала.