Ричард Паттерсон - Степень вины

— Честно?

— Конечно.

— Он в горе — по причине, о которой я рассказывал тебе по телефону, ты превосходно ее знаешь. — Пэйджит заговорил совсем тихо. — Кроме того, для этого мальчика я буду хорошим отцом. Если бы я не был в этом уверен, я бы не сидел сейчас здесь.

Мария вздохнула:

— Уезжай домой, Крис. Сохрани свою семью. Через два года я избавлю Карло от моих родителей. Я же сказала тебе, когда он родился, — ты уже достаточно сделал для меня.

Пэйджит посмотрел ей прямо в глаза со всей твердостью, на которую только был способен:

— Вот мы и подошли к завершению нашей дискуссии.

После небольшой паузы Мария спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— Бумаги, которые я подготовил. Они дают мне право на законном основании стать опекуном, и есть у меня, разумеется, довод, чтобы убедить тебя подписать их. Ради деликатности сошлемся на «профессиональные соображения».

Ее глаза едва заметно расширились:

— Ты шутишь.

— Как и многие женщины, ты большое значение придаешь карьере. Взглянув правде в глаза, замечаешь несовместимость карьеры с материнством и тогда приходишь к выводу, что можно отвести более значительную роль отцу. То есть мне.

Она холодно улыбнулась:

— Ты, кажется, забыл, Крис, что «профессиональными соображениями» руководствуюсь не только я, но и ты.

— Это не так. Мы не в одинаковом положении. Прежде всего, как ты когда-то любила подчеркивать, я богат. — Он резко наклонился к ней через стол. — Семь лет назад я не стал терзаться. И теперь не проклинаю то, что со мной случилось. И буду сидеть здесь до тех пор, пока ты не скажешь мне, что безропотно принимаешь выпавшее на твою долю. — И, откинувшись назад, спокойно закончил: — А пока я жду, можно будет выпить бутылочку вина.

Оба замолчали. Странно наблюдать, подумал Пэйджит, как застывшая на ее лице улыбка постепенно становится улыбкой презрения. И в этот момент он услышал:

— Ты на самом деле ублюдок.

Пэйджит почувствовал усталость.

— Это не так, — медленно проговорил он. — Мне совсем не хочется поступать таким образом. И я ненавижу тебя за то, что ты вынуждаешь меня так поступать.

Мария медленно качнула головой.

— Твоя ненависть ко мне меня не удивляет. То, что тебе не хочется поступать таким образом, удивило бы меня, если бы я поверила в это. — Она не отрывала взгляда от бокала с вином. — Но совершенная неожиданность для меня то, что ты вообще делаешь это. Могла ли я семь лет назад предположить, что такой день наступит? Кто бы мог подумать, что ты захочешь растить его?

Пэйджит увидел, что она бледна.

— Сожалею. Но я действительно хочу этого. И если ты не согласишься, мы окажемся в суде, я буду потрясать свидетельством о рождении Карло и добиваться отцовских прав всеми средствами. Любыми средствами. Тебе от этого ничего хорошего ждать не приходится. Карло тоже, и никому на свете.

Глаза Марии на мгновение закрылись.

— Несомненно.

— Несомненно, — тихим эхом повторил он. — И поверь: я так и сделаю.

— О, в это я верю. — Ее голос стал тихим и слабым. — Бумаги, конечно, с тобой.

Кивнув, Пэйджит открыл портфель и разложил бумаги на столе. С тщательностью юриста, которым она когда-то была, Мария перечитала их.

— Какое имя ты намерен дать ему? — спросила она. — Не думаю, что имя «Карло» надо менять.

— Карло Пэйджит.

Она взглянула на него:

— Карло Карелли Пэйджит.

— Хорошо.

Быстро, почти небрежно, она расписалась.

— Ты знаешь, — спросила она, — что Карло любит черничные вафли?

Пэйджит помотал головой; удивительно, подумал он, какое мучительное ощущение, просто ужасное.

— Ладно. Он сам тебе скажет об этом.

Внезапно Мария поднялась. Пэйджит видел, как менялось ее лицо: потрясенный, затравленный взгляд — боль, гнев, недоумение от того, что сделал он с ней. Она схватила бокал, полный вина, и какое-то мгновение Пэйджит был уверен, что этот бокал сейчас будет выплеснут ему в лицо.

Но она отвернулась, выпила бокал до дна и поставила на стол перед Пэйджитом.

— Мои поздравления. Отныне ты отец Карло.

Повернулась и, не оглядываясь, быстро пошла прочь.

Появившись в офисе Брукса, Пэйджит увидел на столе магнитофон и сидящую рядом с ним Марни Шарп. Рукопожатий не было.

— Тебе надо послушать, — сказал Брукс.

Дождь, моросящий за окном, бороздил оконное стекло каплями, и, казалось, дождевая влага пропитала сам воздух комнаты. Окружной прокурор не улыбался. И следа не осталось от его привычной доброжелательности. Шарп смотрела на Пэйджита мрачно-гневным взглядом оскорбленной святости.

— Где вы нашли это? — спросил Пэйджит.

Шарп подалась вперед.

— В квартире Ренсома в Ки-Уэсте, — резко ответила она. — За каких же дураков вы нас принимали!

— Не за дураков, Марни, за шизиков.

Она поджала губы:

— Трудно поверить, что вы не знали об этом; как только они прослушают кассету, ни один судья в это не поверит.

Пэйджит старательно сохранял самообладание.

— С какой стати стал бы я скрывать то, что вы так легко можете найти?

— Очень просто. Вы знали, что Карелли была пациенткой Стайнгардта. Вы только не были уверены, что у Ренсома есть эта кассета. Поэтому вы старались как можно скорее прекратить дело, до того, как мы найдем ее. — Шарп помедлила. — Конечно, не исключена возможность, что клиентка лгала вам. Если это так, то я бы сказала, что Мария Карелли — прирожденная лгунья. Но более вероятным представляется, что вы с ней заодно.

— Это бездоказательно, — резко произнес Пэйджит. — Никто не спрашивал, была ли Мария пациенткой психиатра, следовательно, никто не лгал. Это не детский сад — работа защитника состоит не в том, чтобы болтать с клиентом. И этот случай никак не может определять наши с вами взаимоотношения.

Брукс поднял руку, призывая к спокойствию.

— Надо послушать кассету.

Пэйджит кивнул:

— Думаю, из-за этого вы и пригласили меня сюда. Если же я приглашен, чтобы дать возможность вашим сотрудникам высказаться о моем характере либо о характере Марии Карелли, то, да будет вам известно, единственный человек, перед которым я готов держать ответ по этим претензиям, — я сам.

— Считай, что мы объяснились. — Брукс положил палец на кнопку. — Я сам настаивал на том, чтобы предварительно выяснили: кто она и что она, так что можно переходить к сути.

И нажал кнопку.

Вначале было молчание, потом Пэйджит услышал мужской голос, звучавший бесстрастно, — бестелесный голос в сумрачной комнате.

— Было что-то конкретное, — спросил он, — что привело вас сюда?

Снова молчание.

— Да, — отвечала она. — И сейчас, два года спустя, я не могу это забыть. Меня преследует один и тот же сон.

Снова пауза.

— Днем я могу заставить себя забыться, но ночью теряю контроль над собой.