Роберт Ладлэм - Ультиматум Борна

— Merde! — завизжала Лавье, сминая сигарету. — О чем толкуют эти Два идиота?

— Они объяснят нам, поверьте, — успокоил Борн.

— Как часто любят повторять для собственного успокоения в определенных кругах госбезопасности, — продолжил советский разведчик, — много лет назад мы подготовили в «Новгороде» сумасшедшего, и еще тогда мы пустили бы ему пулю в лоб, если бы он не сбежал. Его методы — в случае их санкционирования любым правительством, особенно обеими супердержавами — привели бы к конфронтации, которой не могли допустить ни вы, ни мы. В начале своей карьеры Карлос был революционером с большой буквы, а мы — самые настоящие и истинные революционеры — отреклись от него... По его мнению, это было несправедливо, и он никогда не забывает об этом. Карлос всегда будет стремиться вернуться туда, где он был рожден, и тоскует по груди матери... Боже правый, сколько их людей он убил, борясь с «агрессорами» и делая на этом свое состояние, — это действительно революционно!

— Вы отказались от него, — жестко сказал Джейсон, — и теперь он хочет, чтобы вы аннулировали свое прежнее решение. Вы должны признать его убийцей-профессионалом, которого подготовили должным образом. Его психопатическое "я" лежит в основе всего, на чем основываемся Алекс и я... Сантос говорил, что Карлос был поглощен созданием своей сети в Москве. Единственным человеком, о котором Сантосу было известно что-то конкретное — но не имя, — был проникший в высшие эшелоны КГБ «крот» Карлоса. Карлос говорил Сантосу, что у него есть свои люди на ключевых постах в нескольких важных министерствах и что многие годы он посылает им деньги.

— Выходит, Шакал полагает, что формирует ядро своих сторонников внутри нашего правительства, — заметил Крупкин. — Он все еще верит, что сможет вернуться. Он и верно — свихнувшийся на собственной персоне маньяк, но он никогда не понимал склада русского ума. Карлос может подкупить нескольких циничных оппортунистов, но они все равно будут думать только о своем благе и обманут его. Никому не улыбается перспектива оказаться на Лубянке или даже в Сибири. Созданная Шакалом «потемкинская деревня» сгорит дотла.

— Значит, ему нужно спешить в Москву и постараться затушить огонь, — сказал Алекс.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Борн.

— Пожар начнется с раскрытия человека Карлоса с площади Дзержинского, и ему это известно. Он может это предотвратить, когда будет в Москве, он примет решение на месте. Либо его информатор сможет ускользнуть от органов безопасности, либо Шакалу придется убить его.

— Я забыл, — перебил его Борн. — Сантос сказал еще кое-что... Большинство русских, которым платит Шакал, владеют французским. Надо искать человека, занимающего высокий пост в Комитете и говорящего по-французски.

Разговор перебили два резких гудка. Крупкин вытащил рацию.

— Не знаю, что случилось, товарищ полковник, — взволнованно сказал Сергей, — но к дому только что подъехал лимузин посла. Клянусь вам, я не имею понятия...

— Успокойся. Это я вызвал его.

— Но посольские флажки все увидят!

— Надеюсь, их увидит и встревоженный старик в коричневой машине. Мы сейчас спустимся. Конец связи. — Крупкин повернулся к остальным. — Машина подана, джентльмены. Где мы встретимся, Доми? И когда?

— Сегодня вечером, — ответила Лавье. — На презентации в «Галери д'Ор» на улице Паради. Художник — молодой выскочка, который хочет стать рок-звездой или чем-то вроде этого, но у него есть вдохновение... Там будут все.

— Тогда до вечера... Вперед, джентльмены. Несмотря на то, что говорят нам наши инстинкты, когда выйдем на улицу, надо быть очень внимательными.

В лучах света ритмично двигалась толпа, гремела оглушительная музыка. Ее исполняла модная рок-группа, находившаяся, к счастью, в боковой комнате, подальше от экспозиции. Если бы не развешанные на стенах картины и лучи небольших прожекторов, освещавшие их, можно было подумать, что это дискотека, а не одна из элегантных художественных галерей Парижа.

Приветствуя собравшихся ослепительной улыбкой, Доминик Лавье провела Крупкина в угол огромной комнаты.

— Среди стариков прошел слух, что монсеньер уедет на несколько дней. Тем не менее всем приказано продолжать поиски высокого американца и его друга-инвалида и делать заметки о тех местах, где их видели.

— Должно быть, вы прекрасно справились со своей ролью?

— Пока я выкладывала ему информацию, он молчал. По его дыханию, однако, можно было определить, насколько это ему ненавистно. Холод смерти пробирал меня до мозга костей.

— Он отправился в Москву, — произнес русский. — И наверняка через Прагу.

— Что вы теперь будете делать?

Крупкин поднял глаза к потолку и молча усмехнулся. Затем он вновь взглянул на Лавье и, рассмеявшись, сказал:

— В Москву!

Брайс Огилви, руководитель и главный из партнеров «Огилви, Споффорд, Кроуфорд и Коэн», гордился самодисциплиной. И дело было даже не в маске напускного спокойствия, но в холодном умении держать себя в руках, несмотря на самый глубокий страх во времена кризисов. Но, когда примерно пятьдесят минут назад он вошел в свой кабинет и услышал звонок секретного телефона, у него появилось какое-то скверное предчувствие... Столь ранний звонок, да еще по этому телефону... Когда Огилви услышал в трубке голос советского генерального консула в Нью-Йорке, он ощутил внезапную пустоту у себя внутри... а когда русский приказал ему быть в отеле «Карлайл» в номере 4-Си через час, а не на их обычном месте встречи, в квартире на Тридцать второй улице на пересечении с Мэдисон-авеню, Брайс почувствовал, как пустота сменяется режущей болью. Он мягко попытался возразить насчет внезапности этой встречи, и боль превратилась в бушующий пожар, языки пламени которого подступили даже к горлу. Советский консул заявил: «То, что я собираюсь показать вам, заставит вас искренне пожалеть о том, что мы вообще знакомы друг с другом, а не о сегодняшней утренней встрече. Жду вас!»

Огилви плюхнулся на заднее сиденье лимузина и вжался, насколько возможно, в спинку сиденья. В его голове кружились абстрактные мысли о собственном богатстве и могуществе; он должен взять себя в руки! В конце концов, он — Брайс Огилви... Самый преуспевающий адвокат в Нью-Йорке, а по вопросам антитрестовского законодательства он уступает разве что Рэндолфу Гейтсу из Бостона.

Гейтс!! Мысль об этом сукином сыне ненадолго отвлекла его. «Медуза» попросила этого прославленного Гейтса о совершенно пустячной услуге: назначении одного человека в правительственную комиссию, — а он даже не пожелал ответить на их телефонные звонки! Звонки, которые были пропущены через вполне надежный источник — внешне внепартийного, неприступного главу службы материально-технического снабжения Пентагона, осла по имени генерал Норман Суэйн, который всего лишь хотел получить информацию. Ладно, допустим, что больше чем информацию, но Гейтс не мог знать об этом... Гейтс? Позавчера в утреннем выпуске «Таймс» было сообщение, что он отказался выступать на процессе по делу о недобросовестной конкуренции. В чем там было дело?