Дэниел Сильва - Мастер убийств

Между тем незваный гость прошел по пирсу и спустился по каменным ступеням к воде. Габриель узнал бы этого человека в любом обличье и с какого угодно расстояния. Да и трудно было не узнать этот выдававшийся вперед подбородок, лысый череп, напоминавший по форме пулю, и походку боксера, направлявшегося к центру ринга. На мгновение ему захотелось развернуться и, удалившись от берега, скрыться в тумане. Но вместо этого он, отпустив рукоять пистолета и вынув из кармана руку, стал править к пирсу.

Шамрон, обойдя студию Габриеля, остановился у картины Вичеллио.

— Это, что ли, величайшее приобретение Ишервуда? Тот самый утраченный фрагмент алтаря кисти Вичеллио? Не могу представить, чтобы уважающий себя еврейский парень посвятил себя целиком работе над этой хреновиной. Я вообще не понимаю людей, которые тратят время и деньги на такие вещи.

— Это меня не удивляет. Что, скажи, ты сделал с беднягой Джулианом, чтобы заставить его меня предать?

— Расплатился за ленч в ресторане Грина. Ты же знаешь, Джулиана назвать стоиком трудно.

— Зачем ты вообще сюда приехал?

Но Шамрон выкладывать свои карты не торопился.

— Судя по всему, ты процветаешь, — сказал он. — Этот дом наверняка обошелся недешево.

— Я один из самых известных реставраторов в мире.

— Сколько, интересно знать, тебе заплатит Джулиан за реставрацию картины Вичеллио?

— Не твое дело.

— Или ты мне сам об этом скажешь — или мне скажет Джулиан. Но я бы предпочел услышать от тебя. Думаю, твой ответ окажется ближе к истине.

— Сто тысяч фунтов.

— Ты хотя бы малую толику этих денег у него видел?

— Мы ведь разговариваем о Джулиане Ишервуде, верно? Он заплатит мне, когда продаст Вичеллио. Но даже если он его продаст, мне, возможно, придется эти деньги из него выколачивать.

— А этот Рембрандт что здесь делает?

— Это халтура для аукциона «Кристи». Работы здесь не много — надо кое-что подправить, освежить и нанести новый лаковый слой. Я еще окончательно не решил, что буду делать с этим полотном...

Шамрон отошел от картины Вичеллио и остановился у рабочего стола Габриеля, где стояли банки с красками и химикатами.

— И под каким именем ты сейчас скрываешься?

— Ты мне этот паспорт не давал, если это то, что тебя интересует.

— Значит, ты у нас сейчас итальянец?

— Вроде того. А ты кто?

— Меня зовут Рудольф Хеллер.

— Ах да! И как только я мог забыть? Ведь герр Хеллер — один из твоих любимых псевдонимов. Надеюсь, бизнес у господина Хеллера идет хорошо?

— У нас бывают хорошие времена — и не очень.

Габриель включил установку с галогенными лампами и направил их ослепительный свет на Шамрона.

Шамрон замигал.

— Выключи эту штуковину, Габриель.

— Я знаю, что ты предпочитаешь обделывать свои делишки в темноте, герр Хеллер, но мне хочется посмотреть тебе в глаза. Итак, что тебе от меня нужно?

— Может, прокатимся на машине?

Они мчались по узкой дороге, обсаженной с обеих сторон колючими кустами акации. Габриель правил машиной одной рукой, но ехал при этом очень быстро. Когда Шамрон попросил его замедлить ход, Габриель еще сильнее надавил на педаль газа. Шамрон попытался наказать его за это табачным дымом, но Габриель опустил стекла машины, после чего в салоне установился пронизывающий холод. Шамрон сдался и выбросил сигарету в окно.

— О том, что случилось в Париже, знаешь?

— Я смотрел телевизор и читал газеты.

— Люди, которые сделали грязную работу в Париже, были очень хорошо подготовлены — лучше, чем когда-либо. На уровне боевиков организации «Черный сентябрь». Это тебе не мальчики с камнями и не те юноши, что выходят на рынок, примотав к телу скотчем несколько фунтов взрывчатки «семтекс». Это настоящие профессионалы, Габриель.

Габриель сосредоточился на вождении и, казалось, не обращал на речи Шамрона никакого внимания. Но ему не понравилась реакция, которую вызвало в его организме сообщение Шамрона. Пульс участился, а ладони увлажнились.

— Команда у них большая — десять, возможно, двенадцать оперативников. У них есть деньги, транспорт, фальшивые паспорта. Кроме того, акция была распланирована до мелочей. Все дело заняло от начала и до конца тридцать секунд, не больше. Потом, в течение следующей минуты, все участники нападения с места преступления исчезли. Французам не удалось взять ни одного человека.

— Какое отношение все это имеет ко мне?

Шамрон прикрыл глаза и процитировал изречение из Ветхого Завета:

— "Враги поймут, что Я — Бог, когда моя месть настигнет их".

— Иезекииль, — сказал Габриель.

Шамрон продолжил:

— "Если кто-нибудь убьет одного из моих людей, Я в ответ должен поразить его". Скажи, ты веришь в это, Габриель?

— Я привык в это верить.

— А я вот верю в то, что, если ребенок поднимает камень, чтобы бросить в меня, я должен пристрелить его прежде, чем камень вылетит из его руки. — В темноте вспыхнула зажигалка, высветив на мгновение жесткие черты Шамрона, морщинистые веки и дряблые щеки. — Возможно, я какой-то реликт, ископаемое. Но я до сих пор помню, как прижимался к груди своей матери, когда арабы грабили и жгли наше поселение. Кстати сказать, арабы убили моего отца во время так называемой всеобщей забастовки в тридцать седьмом. Я тебе когда-нибудь об этом рассказывал?

Габриель молча смотрел на дорогу.

— Между прочим, они и твоего отца убили. На Синае. А твоя мать, Габриель? Сколько она прожила после того, как умер твой отец? Два года? Три?

На самом деле она прожила чуть больше года, подумал Габриель, вспоминая, как он опускал изъеденное раком тело матери в могилу, вырытую на склоне холма у Израильской долины.

— Ты что, собственно, хочешь всем этим сказать?

— Я хочу сказать, что месть — хорошее дело. И здоровое. Она очищает.

— Месть ведет лишь к новому витку убийств и насилия. На месте каждого убитого нами террориста всегда оказывается какой-нибудь парень, который сначала берет в руку камень, а потом и автомат. Они как зубы у акулы — ломается один, сразу вырастает другой.

— Значит, нам ничего не надо делать? Ты это мне хочешь втолковать, Габриель? Предлагаешь стоять в сторонке и смотреть, как эти ублюдки убивают наших людей?

— Ты отлично знаешь, что я говорил о другом.

Шамрон замолчал и посмотрел в окно «мерседеса» на деревенские домики, мимо которых они проезжали.

— Как бы то ни было, это не моя идея, а премьер-министра. Ему, как политику, необходим мир с палестинцами, но он не может его подписать, пока экстремисты швыряют с балкона гнилые помидоры на сцену, где разворачивается это величественное историческое действо.

— С каких это пор ты стал таким миролюбивым, Ари?