Хайнц Хене - Пароль: Директор

Многие антифашисты отнюдь не разделяли его политического фанатизма, другие неохотно соглашались. Впоследствии в своей речи на суде Харнак пытался объяснить свой шпионаж в военное время в пользу Советского Союза только данным Эрдбергу обещанием. Даже Грета Кукхоф в свойственной ей туманной манере заявила, что для многих из них решение стать агентом разведки «иностранных служб» было «мучительным шагом».

Некоторые просто отказались. Лео Шаббель, сын Генри Робинсона, отчитал свою мать за помощь советским агентам, а мать Курта Шумахера потребовала убрать из подвала радиостанцию. Большинство членов группы Риттмайстера оказались настолько наивны, что Харро предпочел не раскрывать им многие тайные стороны своей шпионской деятельности.

Даже некоторые функционеры КПГ, вроде Хайнца Ферляйха и Генриха Шрадера, который был в одном концлагере с Гуддорфом, разделяли взгляды Герберта Вегнера. Когда того впоследствии арестовали в Стокгольме, он заявил, что отказался выполнять шпионские задания Москвы, даже будучи непримиримым противником гитлеровского режима: «Мой основополагающий принцип родства с германским народом не позволял мне заниматься деятельностью, которая могла расцениваться как шпионаж».

Даже ближайшими соратниками Шульце-Бойзена иногда овладевали сомнения. Хорст Хайльманн, секретарь Шульце-Бойзена, говорил своему другу Райнеру Хильдебрандту, что передача врагу информации не должна приводить к смерти немецких солдат. Он отчаянно искал ответ на вопрос, можно ли оправдать предательство, и не находил ответа. Хайлманн сказал Хильдебрадту, что это было «преступлением не только против собственной совести или даже своей страны, а против мирового порядка и человечества. Если кто-то доходит до грани, за которой предательство становится реальностью, он должен понимать, что оно несет с собой безмерную тяжесть вины».

Какими оправданиями могли они смягчить свою вину? Возмущением преступлениями режима, который привел Германию и Европу к катастрофе? Отвращением к политической системе, которая своими концентрационными лагерями, еврейскими погромами, контролем за инакомыслием и невыносимым гнетом государственного аппарата сделала Германский рейх синонимом варварства и несправедливости?

Но для добропорядочных бюргеров это не было поводом для государственной измены. Зловещие деяния нацистской диктатуры не могли служить оправданием переходу на на службу иностранной шпионской организации или работы на страну, которая своей системой террора, миллионами убитых граждан и ужасной фальсификацией правосудия шокировала демократов не меньше беззаконий нацизма.

Поэтому добропорядочные бюргеры нашли довод, никогда ещё не приводившийся для оправдания предательства — националистические мотивы. Адам Кукхоф хотел создать Советскую Германию на «национальной основе»; у Шульце-Бойзена целью служения русским было желание добиться независимого и достойного существования для будущего Рейха — союзника Москвы; Вильгельм Гуддорф предложил «созданием Советской Германии положить конец порабощению страны (союзниками — победителями) и предотвратить расчленение Германии». Арвид Харнак вполне отчетливо представлял себе некое полностью независимое германское государство, союзное России. Он объяснял консервативно настроенным антинацистам свое видение будущего: Германия с Россией и Китаем образуют блок, который будет «неуязвим в военном и экономическом отношении; Сталин не станет настаивать на советизации Германии и удовлетворится созданием мирного рейха».

Национализм как предлог для измены не мог использоваться бесконечно, уж слишком все это было шито белыми нитками. Оставался вопрос, как люди, однажды попавшие в списки платных агентов советской разведки, смогут стать независимы от Москвы, став у руля Советской Германии.

Идея Харнака была основана на мнении, что интересы Германии и России не противоречат друг другу. А если все-таки противоречат, что за этим последует? Харнак, как государственный деятель, сразу окажется удобной мишенью для советского шантажа. Ему придется ненамного лучше, чем Рудольфу фон Шелия, нерешительному германскому дипломату, которому, чтобы развеять неожиданно возникшие сомнения, советская разведка выслала фотокопии счетов по оплате его шпионских услуг.

Однако кризис совести этим не разрешить. Ее угрызения не затихали все время существования «Красной капеллы» и не успокоились до наших дней. После окончания войны была предпринята ещё одна попытка все объяснить и оправдать. Друг Харро Вайзенборн в своих книгах выглядит героем. Согласно его откровениям, шпионскую сеть Шульце-Бойзена/Харнака следует уважать как группу Сопротивления, а шпионаж был для неё побочной деятельностью: существовал «центральный круг» Сопротивления, касавшийся только внутренней политики и «внешний круг» шпионов — антифашистов.

Детального анализа эта теория не выдерживает. Членами «центрального круга» могли быть лишь ближайшие соратники Шульце-Бойзена, а именно они и выполняли основную шпионскую работу. Организация Шульце-Бойзена состояла из пяти составных частей: его собственная группа, группы Харнака, Гуддорффа, Шарфенберга-Шулера и Риттмайстера. За редким исключением все члены первых четырех занимались шпионажем. Пятая группа Риттмайстера образовывала «внешний круг», и только в этом случае термин действительно оправдан, поскольку она не поддерживала с организацией Шульце-Бойзена постоянных связей, и её члены вряд ли знали о шпионской деятельности остальных.

Кроме того, судьба первых четырех показывает искусственность проведенного Вайзенборном раздела. Разведка и Сопротивление были неразрывны. Решающим фактором здесь чаще всего выступал случай.

Вайзенборн сам свидетельствует в пользу этого. Он был демократом западного толка и потому не горел желанием шпионить в пользу Советского Союза. Однако в 1941 году он стал редактором новостей германского радио и там смог проверить, попадают ли кодированные сообщения для Москвы в передачи новостей. Он пришел к заключению, что нет, и сделал вывод о ненадежности редактора, отвечавшего за подготовку материала. План использования сводок новостей провалился, но в глубине души Гюнтер Вайзенборн остался человеком Сопротивления.

Этот случай показывает, что Шульце-Бойзен мог убедить почти любого члена своей организации заняться тем или иным видом шпионажа. Правда, поначалу он предполагал, что сможет работать на советскую разведку с помощью нескольких самых близких соратников. Если говорить начистоту, ему было неприятно копаться в закрытых материалах и собирать обрывки информации. Наверняка он предпочел бы работать в открытую, удовлетворяя собственное честолюбие, даже если оно приведет к роковому концу.