Норман Мейлер - Призрак Проститутки

— Гарри, я сейчас скажу тебе кое-что, что причинит тебе боль. Однако я завожу этот разговор для твоего же блага. За эти две недели у меня сложилось высокое мнение о тебе. Из тебя выйдет хороший человек, и я особенно высоко это ставлю, так как в детстве был обойден судьбой. Насколько мне известно, мать у тебя женщина миниатюрная.

— Да.

— И, по словам твоего отца, человек не очень надежный.

— Не очень.

— Мужчинам приходится трудиться, чтобы развить в себе дурные наклонности. Женщины же — так мне кажется — их вызывают. — Поняв по моим юношеским глазам, что я нахожусь за сто миль от понимания этого умозаключения, он передернул плечами и сказал: — Когда мы лучше узнаем друг друга, мы сможем обменяться презабавными историями о наших матушках. — И умолк, словно испугавшись того, что сказал, затем добавил: — Впрочем, не слишком на это рассчитывай.

— Дассэр.

— Отныне, когда мы будем одни, я хочу, чтобы ты звал меня так, как называют меня коллеги. Они зовут меня Проституткой.

— Дассэр.

— В Туманной низине постоянно задают один вопрос: почему Монтегю выбрал такую кличку. Раньше или позже все добираются до хорошей стороны моей натуры и с трогательной непосредственностью спрашивают напрямую. Точно я поспешу им ответить! Если мы станем особо близкими друзьями, я лет через двадцать выложу тебе все начистоту.

— Спасибо, Проститутка. — И я поперхнулся. — Нехорошо это получается.

— Не бойся. Ты привыкнешь.

Он взял клешню, ловко расщепил ее и специальной вилочкой стал выковыривать мясо омара.

— А теперь, Гарри, я скажу тебе самое неприятное. — Он вперил в меня взгляд. От такого взгляда никуда не укроешься. — Я хочу, чтобы ты перестал заниматься скалолазанием.

Это было равносильно пощечине.

— Ой! — вырвалось у меня. — Почему же?

— Не потому, что ты плохо берешь подъемы и спуски. Ты это делаешь выше своих скромных физических возможностей. У тебя врожденное упорство. Из десяти новичков я поставил бы тебя, пожалуй, вторым или третьим.

— Тогда почему же я должен прекратить этим заниматься? — Я помолчал. И еле слышно спросил: — Я что, могу разбиться?

— Скорее всего нет. Ушибиться — бесспорно. Но не это соображение побуждает меня так говорить. Причина более специфическая. Только лучшие из новичков должны мечтать о том, чтобы и дальше заниматься этим. Видишь ли, это не просто спорт для таких храбрых, как ты. — Меня впервые назвали храбрым.

— Нет, — сказал я. — Так почему же? Почему вы хотите, чтобы я бросил заниматься скалолазанием?

— Это требует непрерывного совершенствования. И если, Гарри, ты будешь продолжать этим заниматься, это займет тебя целиком. Ты не будешь знать покоя. Потерпев неудачу при восхождении, ты всякий раз будешь терзаться воспоминаниями о своей неудаче, пока не преуспеешь. Даже на хороших людей это действует разлагающе. Как наркотик. И человек в конечном счете превращается либо в труса, в жертву, либо в средненького мономаньяка. Становится чем-то вроде заядлого алкоголика. Ни о чем другом он уже не может думать.

Я совсем был сбит с толку и сказал ему:

— Я вас не понимаю.

Очевидно, я произнес это грубоватым тоном, так как почувствовал его раздражение. Скорее всего умение Хью держать себя, как учитель, в узде избавило меня от проявлений его вспыльчивости.

— Ну хорошо, — сказал он, — пойдем дальше. Человек, приобретший большую сноровку в скалолазании, может стать орудием своей воли. Этого мы и стараемся достичь. Этого мы стремимся добиться с первого года. Ребенка учат не делать в штанишки. Кишечник становится орудием его воли. А по мере того как мы становимся старше, у нас возникают низменные и столь же неукротимые чувства, как весьма стеснительная — если это происходит на публике — потребность отлить. — Он так произнес это слово, точно оно было единственным приемлемым синонимом для обозначения такой потребности. — Тем не менее мы приказываем нашей милой запирательной мышце, подчиняющейся нашей воле: «Зажмись ты, дурочка!..» Скалолазание, конечно, требует высшего проявления воли. Но это процесс. И не менее опасный, чем черная магия. Ибо всякий раз, как нам предстоит сразиться со страхом, мы открываемся дьяволу. Потерпи мы провал, и дьявол тут как тут, готовый сгладить нашу трусость. «Держись меня, — говорит он, — и твоя трусость будет прощена». При удачном скалолазании ты отгоняешь дьявола. А при неудаче он, конечно же, удваивает свое расположение. И если в эти минуты ты не окажешься достаточно стойким, то половину оставшейся жизни проведешь, изгоняя дьявола. То есть будешь тихо доживать свой век. А пока человек никуда не движется, сатана доволен. Он любит, когда все идет по замкнутому кругу. Он питается энтропией. Когда мир превратится в маятник, сатана сядет на трон.

— Возможно, я буду знать, на какую скалу смогу залезть, а на какую не смогу, — сказал я, — и буду этого держаться.

— Никогда такого не будет. В тебе же наполовину сидит твой отец. И эта половина не успокоится. Я уже в первый день увидел, что в одном отношении тебя можно сравнить с лучшими альпинистами. Ты понял законы скалолазания. Понял, что находишься во внушающем чертовский трепет соборе, собственно, единственном, где вера столь приближается к Господу нашему, что по-настоящему поддерживает тебя.

— Дассэр.

— Мне рассказывали историю про древнюю, чрезвычайно религиозную еврейскую секту хасидов. Они жили в деревнях-гетто в России и на Украине. Говорят, был у них раввин, такой верующий, что молился Богу по сорок раз в день. Наконец, по прошествии сорока лет, раввин потерял терпение и говорит: «Господи, я так давно люблю тебя — явись мне. Почему ты мне не являешься?» Господь исполнил его просьбу. Явился. И как, ты думаешь, отреагировал раввин?

— Не знаю.

Проститутка залился смехом. Я прежде никогда не слышал, чтобы он смеялся. Это давало ключ к разгадке того, почему он выбрал себе такое прозвище. В нем сидело куда больше людей, чем казалось. Он хохотал на весь зал.

— Так вот, Гарри, раввин юркнул под кровать и принялся выть как собака. «О Господи, — взмолился бедняга, — прошу тебя, — не являйся мне больше». Эта история весьма полезная, Гарри. Прежде всего потому, что Бог — страшен. Это главное, что надо знать. Если бы Христос не был нам ниспослан, мы бы так и сидели в пещерах. Иегова был для нас слишком грозен. И никакой современной цивилизации не было бы.

— А как же Египет или Греция и Рим? Разве не они вывели нас из пещер?

— Гарри, эти культуры — символы своего времени. Они — идеальные примеры чрезмерности. Все три — Египет, Греция и Рим — были вместилищами дьявола. Не поддавайся влиянию их красоты. Дьявол — не забывай — самое красивое существо, которое сотворил Бог. Однако духовно эти культуры не вышли за пределы пещеры Платона. Надо было, чтобы явился Христос и сказал: «Да не падут на сыновей грехи отцов». В этот день, Гарри, родились научные изыскания. Хотя нам и пришлось ждать тысячелетие — и даже больше, — прежде чем появились Кеплер и Галилей. Итак, последуем логике: как только отец поверил, что сыновья не пострадают от его кощунств, он осмелел и стал экспериментировать. Он стал смотреть на Вселенную как на весьма любопытное место, а не как на всемогущий механизм, который покарает его за любопытство. Это было началом разбега саней техники, которая еще может нас всех уничтожить. Евреям, отринувшим Христа, естественно, пришлось на протяжении следующих двух тысячелетий иметь дело с Иеговой. Поэтому они не забывали: Господь страшен. «О Господи, не являйся мне. Не открывайся мне весь сразу!»