Рита Мональди - Imprimatur

По окончании всех этих немилосердных методов лечения комната Бедфорда стала напоминать скотобойню: рвота, кровь и поносистые отправления – все это вперемешку текло, испарялось, дымилось. Надрезав ганглионы, мы смазали раны уксусно-кислым сиропом и маслом filosoforum, которое должно было унять боль.

– Перевязать спарадрапом gratiadei, – задыхаясь, задушенным голосом выкрикнул эскулап.

Gratiadei, то есть милости Божией, нам как раз и не хватало, поскольку лечение не принесло англичанину никакой пользы.

Безразличный ко всему, что учинялось над ним, он даже не застонал. Мы не сводили с него глаз, вотще дожидаясь хоть какого-то – доброго или дурного – знака с его стороны.

Сжав кулаки, Кристофано велел мне следовать за ним на кухню. Обливаясь потом и бурча себе что-то под нос, он взялся очищать от кожуры все, из чего можно получить ароматную эссенцию. Полученное смешал с водкой высокой очистки, довел до кипения в реторте с воздуходувкой.

– Теперь получим воду, масло и флегму раздельно! – торжественно провозгласил он.

Вскоре из реторты потекла млечнообразная жидкость, которая на глазах желтела, над ней заклубился пар. Кристофано перелил ее в железный горшок и плотно закрыл.

– Первая вода бальзама! – комично размахивая горшком, с преувеличенной радостью вскричал он.

Он поддал воздуха в очаг под ретортой, и кипящая жидкость стала превращаться в черное, словно чернила, масло.

– Мать бальзама! – возопил он, переливая его в фиал. Доведя огонь под ретортой до максимально возможного, он дождался, пока все ее содержимое до последней капли выйдет наружу.

– Ликер бальзама! – заверещал он, протягивая мне склянку с третьей фракцией, а заодно и два других снадобья, приготовленных им.

– Отнести Бедфорду? – спросил я.

– Нет! – словно ужаленный взвизгнул он, глядя на меня сверху вниз своими вытаращенными налитыми кровью глазами и грозя мне пальцем – ни дать ни взять разгневанное божество. – Нет, мой мальчик, это не для Бедфорда, это для нас, для всех нас. Три водки отменного качества. Очень высокой очистки.

И с каким-то диким неистовством плеснул себе из горшка.

– Но для чего это? – робко поинтересовался я.

Вместо ответа он налил себе из фиала и отправил содержимое в рот.

– А для того, мой милый, чтобы перехитрить страх, ха-ха-ха! – наливая себе из склянки, отвечал он.

При этом заставил меня чокнуться с ним пустой ретортой, которую я держал в руках.

– Когда нас под белы руки поведут в лазарет, мы ничего и не заметим! Ха-ха-ха!

Он перебросил стопку через плечо, рыгнул два раза, попробовал идти, но тут случилось непредвиденное – став белым как снег, он лишился сознания и словно подкошенный рухнул на пол.

Я в ужасе открыл рот, чтобы позвать на помощь, но вовремя смекнул: если поднимется паника, то часовой непременно догадается, что у нас что-то стряслось. И бросился за аббатом. С большими предосторожностями и не меньшими усилиями перенесли мы Кристофано в его комнату на втором этаже. Я поведал Мелани о плачевном состоянии англичанина и о том, что творилось с нашим лекарем до того, как он потерял сознание.

Пока я говорил, тот лежал неподвижный и белый как мел на своей постели и шумно дышал.

– Он что, хрипит? – не на шутку перепугался я, ощущая, как у меня самого сдавило горло.

Аббат склонился над ним.

– Нет, храпит, – весело отвечал он. – По правде сказать, я нисколько не удивлен, я всегда подозревал, что все эти декокты не обходятся без участия Бахуса. Кроме того, он явно перетрудился. Пусть проспится. Не стоит, однако, терять его из виду. Лучше перебдеть.

Мы уселись в изголовье Кристофано. Мелани еще раз шепотом справился о Бедфорде. Вид у него был озабоченный: перспектива загреметь в лазарет стремительно приближалась. Мы перебрали все выходы, предоставляемые подземными галереями, и пришли к следующему заключению: рано или поздно нам не миновать лазарета.

Мне было невмоготу оставаться в таких безутешных мыслях, нужно было срочно чем-нибудь заняться. Я вспомнил, что надобно прибраться в комнате несчастного, и, жестом показав Атто, где меня можно найти, вышел. Когда я вернулся, Атто Дремал, сидя на одном стуле, положив ноги на другой и скрестив руки на груди. Я склонился над Кристофано: тяжелый сон, которым он забылся, казалось, пошел ему на пользу, в лице появились краски.

Слегка успокоившись, я забился в уголок в ногах Кристофано и затих. Как вдруг послышалось бормотание. Сон неудобно устроившегося на двух стульях Атто был беспокоен. Голова его покачивалась, кулаки сжимали кружева манжет. Его бормотание напоминало ворчание ребенка, огрызающегося на упреки родителей.

Я прислушался. Прерывисто дыша, словно вот-вот разрыдается, Атто что-то говорил по-французски.

– Les barricades, les barricades… – тихо стонал он.

Я припомнил, что, когда Атто было двадцать лет, ему пришлось бежать из Парижа во время Фронды с королевской семьей и своим учителем синьором Луиджи Росси. Видимо, ему приснились события того времени.

Я задумался, стоит ли разбудить его и вырвать из лап неприятного сна, осторожно слез с кровати и близко подошел к нему. Нерешительность взяла меня. Впервые мне представилась возможность вблизи разглядеть лицо Атто, и при этом самому избежать его пристальных глаз. Его опухшее и покрывшееся во сне пятнами лицо вызвало во мне волнение: гладкие дряблые щеки говорили об одиночестве и меланхолии евнуха. Это было не лицо, а целое море горя, посреди которого, подобно уцелевшему после кораблекрушения остову, выделялась высокомерная и капризная ямочка подбородка, пытающаяся остаться на плаву и требующая почтения и уважения к дипломату Его Наихристианнейшего Величества. От жалости у меня защемило сердце, но вскоре верх взяли мысли иного рода.

– Barricades… mysterieuses, mysterieuses. Barricades. Mysterieuses. Les barricades [169] … – бредил аббат.

Отчего-то эти слова поразили меня. Я стал думать, чтоб могли они значить для Мелани, и что вообще они значат, и почему о чем-то говорят и мне. Но о чем? Странное дело, они были мне знакомы.

И тут Атто проснулся. Горе, за минуту до этого поселившееся в его душе, казалось, улетучилось. При виде меня лицо его озарилось улыбкой. Он принялся напевать:

– Вот чем меня потчевал мой учитель синьор Луиджи, – потягиваясь и почесываясь, проговорил он. – Я ничего не проспал? Как наш ученый живорез? – завидя мое беспокойство, поинтересовался он.

– Ничего нового, сударь.

– Думаю, что должен извиниться перед тобой, мой мальчик, – помолчав, сказал он вдруг.

– За что, господин Атто?