Рита Мональди - Secretum

Атто шел, немного сгорбившись, и я видел не энергичную походку бодрого старика, а осторожные движения слишком рано состарившегося молодого человека. Сам не знаю, смог ли бы я выдержать подобные испытания духа и сердца. Мне подумалось даже, что, будь я на его месте, скорее всего, меня сотрясали бы рыдания. Но он сдерживал их и продолжал делать вид, будто ищет попугая. Было просто невозможно в душе не простить его, и я решил, что стоит закрыть глаза на многие его недостатки (дерзость, хитрость, надменность…) хотя бы отчасти, если я действительно хотел называться его другом. Конечно, это означало бы, что мне придется смириться со многими иллюзиями, например с тем, что он способен на крепкую, настоящую дружбу. «Вы – мой самый настоящий друг». Эту фразу я услышал при первом появлении Марии и Фуке и уж точно никогда не смогу сказать ее аббату Мелани. Но разве дружба не является первой подругой самообмана, которым подпитывают дружбу, дабы продлить те радости, которые она приносит людям?

– Я думаю, ты прав. Цезаря Августа здесь нет или же просто очень тяжело найти тут, – сказал Атто глухим голосом.

– Когда ему не хочется, чтобы его отыскали, он прилетает в подобные места. К сожалению, это место – самое идеальное для него, – добавил я.

– И все же довольно странно, что он прилетел именно сюда, – заметил Мелани. – Три кардинала, тетракион, твой попугай». Это место постепенно наполняется персонажами.

– Что касается Цезаря Августа, я думаю, он здесь все же случайно. Он любит высокие деревья с густой листвой, а в этом саду растут самые красивые деревья на всем Джианиколо.

– Ну хорошо, давай тогда разузнаем, нет ли здесь случайно кого-то еще.

– Кого-то? – переспросил я, все еще думая о таинственном видении.

– Начнем с тетракиона, – поспешил объяснить Mелани, направляясь ко входу в дом.

Однако тут он снова остановился. Несравненная сладкая мелодия, посылаемая скрипкой в небесные просторы, мягко разливалась по всему парку. Было трудно сказать, откуда она доносилась и кому в радость исполнялась.

– Снова эта музыка… Folia, – неожиданно произнес Атто.

– Вы хотите еще раз обойти здание, чтобы понять, откуда к нам доносится эта музыка?

– Нет, давай останемся здесь. Мы прошли уже достаточно много. Я не отказался бы от небольшого отдыха.

Он опустился на маленькую мраморную скамеечку. Я думал, что он скажет что-то вроде «Мы все становимся старше» или «Я уже не так юн», но он промолчал.

– Фолия. Словно сумасшествие, [52]сумасшествие Капитор, – вырвалось у меня.

– Она тоже натолкнула тебя на такие мысли?

– Вы же сами рассказывали мне: Капитор, сумасшедшая из Испании, даже имя ее происходит от lapltora, что на испанском означает «сумасшедшая».

– Tout se tient. Здесь же мы с тобой слышим фолию, которая кажется бесконечной. И каждый раз в ней возникают новые вариации. А вот сумасшествие Капитор, напротив, в один момент закончилось.

– Вы хотите сказать, что она быстро покинула Францию?

– Да, в один прекрасный день она и Бастард уехали. Но уже ничто не стало опять таким, как раньше.

– Что же произошло?

– Целый ряд печальных обстоятельств. Они и привели к той сцене, свидетелями которой мы только что стали, – прошептал Атто, наконец-то решившись поговорить о загадочном явлении Марии и Фуке.

И Мелани рассказал мне, что случилось потом. После представления Капитор поведение кардинала резко изменилось. Темное пророчество сумасшедшей («Дева, которая выйдет замуж за корону, принесет смерть») засело у него в голове – трубы страха звучали в его ушах резко и громко. Связь Людовика и Марии следовало разорвать любыми средствами. Им нужно помешать. «На кону моя голова», – решил кардинал, скрывая свой новый страх, в котором он никому не мог признаться. Он был полон ужаса, хотя это не было заметно.

Так в последующие месяцы весны 1659 года на пути влюбленных стало появляться все больше препятствий. В июне Мазарини заявил официально, что Мария должна покинуть королевский двор. Кардинал, планировавший поездку на Пиренеи, где собирался обсудить некоторые подробности мирного договора с Испанией, намеревался взять племянницу с собой, в пути расстаться с ней и отослать ее в Ля Рошель, к младшим сестрам Ортензии и Марианне. Отъезд намечался на двадцать второе июня.

Королева, опасаясь реакции Людовика, поостереглась сообщать ему эту новость. Поэтому Мазарини приказал Марии самой сказать королю о предстоящем отъезде. Людовик пришел в ярость. Он грозил Мазарини немилостью, а печаль Марии еще больше усиливала гнев короля. Три дня он не разговаривал со своей матерью. В полном отчаянии Людовик бросился в ноги Мазарини и королеве, рыдая, он молил их о том, чтобы они дали ему разрешение жениться на Марии. Суровым тоном, вооружившись искусной риторикой, Мазарини напомнил королю, что он, кардинал, назначен советником и помощником его родителями, что до настоящего дня он служил королю верой и правдой и никогда не сделает ничего, что могло бы навредить славе Франции и короне, и, являясь опекуном своей племянницы Марии, он скорее заколет ее кинжалом, чем предаст.

Людовику пришлось уступить. Мазарини сказал королеве, когда они остались одни:

– Что же нам еще остается? На его месте я сделал бы то же самое.

Даже после этого дня Людовик не переставал уверять Марию что никогда не женится на испанской инфанте. Он хорошо все рассчитал и сможет сломить сопротивление кардинала и матери ибо только она, Мария, должна однажды подняться на трон Франции. В подтверждение своих намерений король послал ей тогда очень дорогое колье, которое купил у королевы Англии и сохранял до дня помолвки.

Однако приказ Мазарини оставался неизменным: Мария должна покинуть Париж. Юная Мария уверяла своего возлюбленного что после этого кардиналу будет легко отправить ее в какое-нибудь еще более отдаленное место. Людовик попытался успокоить ее и поклялся, что будет думать только о ней и обязательно найдет выход. Но эти обещания не могли утешить ни ее, которая слушала их, ни его, который их давал.

В последовавшие дни Мария то плакала, то сердито молчала. Людовик не переставал повторять ей, что его боль от предстоящей разлуки не может сравниться ни с какой другой, которую когда-либо испытывал человек. Однако слов уже было недостаточно. – Немногие видели то, что тогда видел я, мой мальчик. И, будь уверен, никто никогда не станет болтать об этом, – заявил Атто.

Затем, чтобы от несмолкающей речи Атто у нас не началось онемение в ногах, мы отправились на короткую прогулку по аллеям парка. В этом месте, полном духов прошлого, каждый шаг напоминал о каком-нибудь эпизоде. Каждая фраза или деталь, каждый цветок на грядке пробуждали стесняющие душу воспоминания.