Рита Мональди - Secretum

Короче говоря, три предмета олицетворяли три дара, которые младенец-Иисус получил от волшебников-волхвов: золото, ладан и миро. Говоря другими словами, три символа: королевской власти, божественности и смертности.

– Капитор, его преосвященство благодарит тебя, – отпустила ее королева Анна с благородной сдержанностью, чтобы сменить тему и выручить всех из неловкого положения. – Пусть теперь выступит оркестр, – заключила она и подала знак распахнуть двери.

У входа в зал действительно собралась группа музыкантов, к услугам которых обратился монсиньор брат короля, дабы одновременно с усладой для желудка гости получили усладу для ушей.

Створки дверей распахнулись, и музыканты вошли в зал, который уже наполнялся шумом голосов. Одновременно множество слуг, тяжело дыша от напряжения, внесли уже накрытые столы, чтобы утолить королевский аппетит. За ними толпились верные придворные, ожидавшие, что их впустят в зал и они смогут принять участие в увеселениях.

Людовик, Мазарини, королева-мать и брат короля были несколько отвлечены этой небольшой суетой, когда Капитор, уже собиравшаяся уступить место музыкантам, последний раз пристально посмотрела на кардинала.

– Дева, которая выйдет замуж за корону, принесет смерть, – смеясь, отчетливо продекламировала она громким голосом, – и она наступит, когда луны достигнут солнц свадьбы.

Затем она поклонилась и сопровождаемая стаей своих верных птиц смешалась с вереницей музыкантов и слуг, которая в веселом беспорядке тянулась по залу.

– И только в этот момент Хуан Хосе отбросил свое высокомерие, – рассказывал Атто. – Он обратился к кардиналу и к королеве и попросил прощения, добавив, что представления сумасшедшей, конечно, забавны, но часто малопонятны или вообще непонятны, и если она иногда совершает промах, то вовсе не из невежливости, а потому что ее толкает на это неуемная и странная натура, и так далее, и тому подобное. Конечно, можно было бы, как всегда, простить сумасшедшей ее экстравагантную выходку, – продолжал Атто. – Однако в тот вечер слова Капитор прозвучали настоящей угрозой. А дону Хуану не хотелось, чтобы кто-то сказал, будто это он приказал ей произнести те зловещие слова.

Безумная провидица заставила Атто петь о смерти и ее неотвратимости. До этого она передала кардиналу три ценных подарка, намекающих на его кардинальское достоинство, – и это было приемлемо; на то, что у него королевская власть, – тоже справедливый, но неприличный намек, поскольку Мазарини был тайным любовником королевы. В последнем намеке на то, что он должен умереть, безусловно, не было ничего неверного, однако некому не хотелось слышать его дважды на протяжении одного вечера.

Сонет тоже указывал на зыбкость счастья, грядущие неудачи и прочее, о чем никто не решился бы сказать первому министру самой могущественной империи Европы.

И наконец, Капитор воспользовалась появлением оркестра, чтобы исчезнуть с последним посланием, полным угрожающих намеков.

Никто не мог сомневаться в смысле этих последних слов. «Корона» – это явно молодой Людовик. А кто еще мог быть «девой», о которой говорила Капитор, как не Мария Манчини?

– Намек на деву казался прямым указанием на Марию, которого не понял король, если иметь в виду плотское значение этого слова.

– Действительно? – удивился я.

– Никто и никогда не хотел в это верить, за двумя исключениями: естественно, меня, поскольку я знал, как невинна эта любовь, и кардинала, которого информировали о каждой минуте жизни короля. Когда Мария уехала в Рим и вышла замуж за коннетабля Колонну, он вскоре после свадьбы поведал мне, что она была девственницей, чему он крайне удивился, поскольку знал ее любовную историю.

Если состоится свадьба между Короной и Девой, предупреждала Капитор, тогда кто-то будет вынужден заплатить за это жизнью. А поскольку пророчество было направлено на кардинала, который, как опекун Марии и отчим Людовика, мог решить судьбу их обоих, то напрашивалась мысль, что предсказание или даже пожелание смерти было высказано именно ему.

Слова Капитор могли бы показаться безобидной речью безумного существа, не обладай она таинственной силой и даром предвидения, но они прозвучали так, как будто их сказала сама смерть.

– Нелегко объяснять это здесь и сейчас, сорок лет спустя, – сказал аббат. – Когда эта особа открывала рот, мороз пробегал по коже. Тем не менее все смеялись: глупые – от удовольствия, а остальные – от страха.

Атто тоже почувствовал этот страх, который ударил его словно плетью во время безумной литургии Капитор. И он тоже, пусть и в качестве второстепенного персонажа, участвовал в инсценировке, предназначенной для Мазарини.

Между тем поднялся ветер и небо, до этого безукоризненно чистое, начало темнеть.

– Вы сами, синьор Атто, говорили мне, будто Капитор подозревали в том, что она действовала по наущению испанцев, которые желали свадьбы между Людовиком и испанской инфантой и поэтому боролись против влияния Марии Манчини. В этом случае послание Капитор было, как бы сказать…

– Нормальной угрозой в политических целях? Действительно, некоторые так и расценили его. Но мне кажется, его преосвященство не был в этом уверен. Факт остается фактом: с этого дня отношение Мазарини к Марии и к королю резко изменилось: после того как дон Хуан, Бастард, и его сумасшедшая уехали, кардинал стал злейшим противником любви этих молодых людей. И кое-что еще: Капитор назвала чашу греческим словом. Словом, которое ты тоже знаешь.

– Вы хотите сказать…

– Тетракион.

Рассказ так захватил меня, что поначалу я даже не уловил странного феномена природы, продолжавшегося уже несколько минут: внезапно погода резко сменилась, как и накануне в этом же месте.

Ветер, перед тем еще довольно теплый, посвежел.

Перистые облака, появившиеся на небе несколько минут назад, быстро соединились, превратившись в настоящую тучу. Сильный порыв ветра взметнул в воздух листья и комья земли, заставив нас зажмурить глаза. Как и накануне, я был вынужден прислониться к дереву, чтобы не упасть.

Длилось это не более нескольких минут. Едва улегся этот необычный маленький ураган, как свет дня стал еще радостнее и чище, чем перед этим. Мы отряхнули, как могли, с себя пыль. Я поднял глаза к солнцу, и оно ослепило меня: свет был почти таким же сильным, как и во время нашего ухода с виллы Спада.

– Какая странная тут иногда бывает погода, – удивился Атто.

– Сейчас я начинаю понимать, – произнес я. – Когда в последний раз вы говорили о «Корабле», то сказали, что тут находятся предметы.

– Ты хорошо запомнил.

– Подарки Капитор, – договорил я.