Иван Любенко - Лик над пропастью

— У меня есть предчувствие, что эта тайна откроется совсем скоро. Однако, господа, честь имею кланяться. — Ардашев направился к выходу.

Дождавшись, пока хлопнет дверь, Каширин воскликнул:

— Если этот заносчивый адвокатишка опять окажется прав, то будь проклято это «Калужское подворье»! У меня на нем уже висит одно нераскрытое дело.

— Вы имеете в виду ограбление Софьи Петровны Кургучевой? Матери писателя? — уточнил судебный следователь.

— Угу. Только удивительное совпадение получается: Тер-Погосяна порешили 13-го, в позапрошлую пятницу, и этот «зяблик» преставился вчера, а вчера тоже была пятница.

— Да, действительно странно, — задумчиво протянул Леечкин.

— Ой, да все здесь понятно! — махнул рукой сыщик. — Все беды из-за нефти!

— Это как? — озадачился эксперт.

— Старики недаром поговаривают, что подземными бурениями мы растревожили Чистилище, вот черти нам и мстят.

— Помилуйте, батенька! Так могут рассуждать только темные, малообразованные люди! — вымолвил доктор. Он почти проглотил последние слова, с досадным опозданием поняв, что его реплика может привести к ссоре.

— Это кто темный? Я? — Каширин приблизился к Наливайко.

— Я не вас имел в виду-с, — отступая назад, виновато пробубнил врач.

— Ах ты, трубка клистирная! Ты бы лучше за женой своей приглядывал, чтобы она к Вартану в лавку не бегала, пока ты в портерной пиво дуешь.

— Да как… как вы смеете! — робко возмутился Анатолий Францевич.

— Смотрите, какой Ломоносов выискался! — хохотнул Каширин. — Скоро со всей Армянской улицей породнится, а туда же — жизни учить. Интеллигенция «многообразованная»! Ладно, некогда мне тут с вами. — Полицейский развернулся и шагнул в переднюю.

Гулким коридорным стуком отдались в тишине нервные торопливые шаги. Неловкое молчание нарушил фотограф:

— Прав был Ардашев, с ним действительно произошла метаморфоза — человеческая плоть превратилась в сгусток зла. Только случилось это давно — в день его рождения.

— Нет. До Сатаны он не дотягивает — мелок больно, — глядя в окно, задумчиво проронил следователь. — А вон и санитарный экипаж прибыл. Я вас попрошу, — он повернулся к доктору, — присутствовать на вскрытии и безотлагательно ознакомить меня с результатами. Честь имею, господа.

Вторую половину воскресенья Ардашев, как правило, проводил за книгами. Уединившись в кабинете, он погружался в мир давно ушедших эпох и людей. За скупыми историческими портретами деятелей прошлого проступали, словно водяные знаки, их лица, характеры и даже поступки. Сухие книжные строчки оживали, рисуя быт и нравы минувшего. По большому счету, Клим Пантелеевич книги не читал — он с ними беседовал. Но ведь не каждый, кто общается, умеет слушать собеседника. Чаще мы прислушиваемся к собственным эмоциям и не замечаем настроения своего визави. Так и с книгой. Тут мало просто видеть происходящее, надобно чувствовать аромат эпохи.

Добиться этого проще всего, если представить, что же происходило одновременно в разных странах. Для этого у хозяина английского кабинета имелись собственноручно вычерченные таблицы. В них мелким бисерным почерком были аккуратно вписаны разнообразные факты. Например, если величественный Константинополь в период расцвета, во время правления Македонской династии, имел население свыше полумиллиона, то Париж в то же самое время представлял собой невзрачный городишко с узкими и грязными улочками, с числом жителей чуть более двадцати тысяч. То же и Лондон. Или вот другое свидетельство: золотой запас Византии в период царствования Василия II (конец X века) составлял около пяти с половиной тысяч пудов. Цифра немыслимая! Российская империя сумела достичь этой величины только к началу ХIX века — времени восшествия на престол Александра I.

Эти четыре-пять часов полного одиночества давали присяжному поверенному заряд бодрости на неделю. И Вероника Альбертовна, и горничная Варвара, и даже уже достигший веса в треть пуда персидский кот Малыш, — все давно уяснили, что беспокоить в эти минуты Клима Пантелеевича возбраняется строго-настрого.

Но неожиданно застучал молоточек электрического звонка. Первым любопытство проявил огромный перс, за ним в переднюю устремилась горничная, последней выглянула жена адвоката.

В дверях возник доктор Нижегородцев. Сняв цилиндр, который он надевал исключительно по воскресеньям, врачеватель неуверенно выговорил:

— Я знаю, Варвара, что до пяти пополудни покой в этом доме нарушать нельзя. Знаю. Но, поверьте, на этот раз дело приняло исключительно важный оборот. Вы даже представить себе не можете, насколько все серьезно. И он не преминет меня выслушать.

Горничная еще не успела открыть рот, как появилась хозяйка.

— Николай Петрович?

— Позвольте приветствовать вас, Вероника Альбертовна! Бесконечно рад встрече! А не разрешите ли вы мне потревожить вашего супруга?

— Конечно. Я уверена, что ради вас он с удовольствием прервет скучное занятие. Только не могли бы вы пояснить, о каких серьезных обстоятельствах вы только что говорили? Уж не имеете ли вы в виду дело по убийству Тер-Погосяна?

Понимая, что своим откровением он уже оказал приятелю медвежью услугу, медикус пошел на попятную:

— Чего не выдумаешь, чтобы увидеться с другом! Вы уж не обессудьте, я, собственно, хотел переговорить с ним насчет охоты. Что для простого человека обман, то для охотника — фантазия. Давно не помню такого ласкового и сухого сентября…

Скрипнула дверь кабинета. На пороге возник хозяин дома.

— Николай Петрович?

— А я к вам, Клим Пантелеевич, примете?

— Что за вопрос? С удовольствием угощу вас вишневой наливкой. Вероника Альбертовна, как вы знаете, готовит ее по рецепту своей матушки.

Войдя в кабинет, Ардашев подошел к высокому шкафу из красного дерева, открыл резную дверцу, достал хрустальный графин и наполнил две рюмки. Почти сразу же появилась горничная с подносом, на котором стояла сырная тарелка.

— Тут вот какое дело, Клим Пантелеевич, — проваливаясь в кресло, начал Нижегородцев. — Пошли мы сегодня с женой в Троицкую церковь…

— Позвольте, но вы же всегда посещали Андреевский храм?

— Да. Но с тех пор, как в Троицкой запел хор Карамышева, многие стали наведываться именно туда. Вот и Ангелина Тихоновна заегозила — хочу сходить на Карамышева.

— Я что-то такое слышал. Уж не он ли дирижирует, стоя к публике лицом, а к алтарю и хору задом?

— Он и есть. Сердцеед. Любимец престарелых девиц и утешитель вдов. Безуспешно фабрит рыжие усы. Ну, да бог с ним. Дело не в нем. По окончании службы я столкнулся с коллегой, который уже год как работает прозектором в больнице Приказа общественного призрения. Он сказал мне, что вчера произвел вскрытие Маевского, который, как известно, наложил на себя руки. Но вот что интересно: на самом деле он был отравлен. Все признаки налицо: мозговые оболочки, легкие и слизистая желудка отечны, почки наполнены кровью. Содержимое желудка имело запах горького миндаля.