Леонид Юзефович - Дом свиданий

— Я приехала предупредить мужа, что меня допоздна не будет дома, и взять его экипаж с кучером. Он доберется домой на извозчике, а я прямо сейчас начну объезжать городские больницы. Лиза с Катей уже отправились, я дала им лакея в провожатые.

— Если найдете, дайте знать в часть. Меня известят.

— Непременно, — пообещала Нина Александровна с такой проникновенной интонацией, словно вопрос о том, найдется ли ее свекровь, для самого Ивана Дмитриевича был вопросом жизни и смерти.

По дороге он опять заглянул на службу в надежде застать там Крамера, но тот уже уехал. Гайпеля тоже не было. Помнилось, впрочем, что вчера в «Аркадии» Гайпель к мертвому Куколеву не притрагивался, равно как и хозяин гостиницы, и горничная Наталья, и швейцар, и пристав Будягин, который составил протокол, даже не поднимаясь на второй этаж, не взглянув на покойника. Никто, кроме Крамера, его не щупал, не переворачивал, не давил на глазные яблоки, не проверял, туманится ли поднесенное ко рту зеркальце. Крамер же, сволочь, отлично знал, что Иван Дмитриевич избегает прикасаться к мертвецам, если в том нет прямой необходимости. Он, правда, один раз взял Куколева за руку, выискивая след ожога, но держал ее сквозь простыню. Теперь в пальцах оживало смутное воспоминание о том, что сквозь простыню рука была слишком теплая, к тому же как-то странно мотнулась, когда он ее отпустил, и, пожалуй, чуть дольше, чем нужно, качалась туда-сюда, пока окончательно не замерла в исходной позиции.

Иван Дмитриевич продолжал говорить, а Сафронов усердно строчил в своей тетради. Он уже не раз добрым словом помянул жену: перед поездкой сюда она заставила его изучить стенографию по новейшей системе Ипполита Прево. В первые дни, когда он только начал записывать рассказы Ивана Дмитриевича и еще не имел опыта, Сафронов порой опускал кое-какие несущественные, по его мнению, детали, которые, казалось, заведомо не смогут сыграть никакой роли в дальнейшем расследовании, но теперь старался ничего не упустить и стенографировал все подряд. Ни одна из его попыток по ходу рассказа отбросить что-то вроде бы лишнее и случайное себя не оправдала, с каждым днем становилось все яснее, что самое надежное — бездумно следовать за рассказчиком, как журавлиная стая следует за вожаком, без всяких компасов и астролябий ведущим свой народ в теплые страны. Писать нужно было точно так же, как Иван Дмитриевич жил, а он полагался не столько на собственный разум, сколько на случайность и судьбу.

Секрет его успехов состоял в следующем: то, что происходило с ним случайно, ни с кем другим, однако, не происходило и произойти не могло. Нечаянные встречи, пустые разговоры, необъяснимые порывы бежать туда-то и сказать то-то — все в итоге оказывалось исполнено смысла вовсе не потому, что он обладал особым природным даром провидеть будущее или по крупицам склеивать рассыпанную мозаику прошлого. Нет, его аналитические способности были не выше среднего. Как многие соотечественники, Иван Дмитриевич был крепок преимущественно задним умом, но почему-то все необходимое для поимки преступника липло именно к нему. Так мошкара толчется вокруг лампы, ибо в лампе горит огонь. Таинственное пламя, чье происхождение оставалось для Сафронова загадкой, трепетало в душе Ивана Дмитриевича, притягивая из темноты ночную нечисть и опаляя ей крылья. Даже сейчас, в старости, время от времени это пламя изнутри освещало его лицо с пышными седыми бакенбардами, а в годы юности пылало в нем, видимо, с неиссякаемой силой.

Когда Иван Дмитриевич подъехал к дому, было уже совсем темно. Высыпали звезды, но на западе, над морем, громоздились облака, и начинавшийся ветер дул оттуда. На улице воздух еще сохранял память о дневном солнце, а в подъезде сразу опахнуло тюремным каменным холодом. От сквозняка вздрогнуло пламя в керосиновой лампе. Она висела на стене в проволочной, с круглым верхом, клетке, похожей на птичью, огонек затрепетал в ней вспугнутым птенчиком, бескрылым и безголосым. Иван Дмитриевич позвонил в куколевскую квартиру и спросил у открывшего дверь Евлампия, дома ли барыня.

— Кто там еще? — раздался недовольный голос Шарлотты Генриховны.

Она появилась откуда-то сбоку. Теперь вместо траурного платья на ней был простой домашний капот.

— Простите, что беспокою вас так поздно, — сказал Иван Дмитриевич. — Я только хотел спросить, когда состоятся похороны.

— Послезавтра, в десять часов.

— В десять? Как жаль!

— А что такое?

— Как раз в это время я должен быть с докладом у начальника отделения. У него все расписано по минутам, отказаться невозможно.

— Жаль, — равнодушно отозвалась Шарлотта Генриховна.

— И завтра я буду целый день занят… Нельзя ли мне сейчас проститься с покойным?

— Нет, — ответила она коротко и решительно.

— Но он здесь, в квартире?

— Где же, по-вашему, он должен быть?

— Виноват-с, тогда почему нельзя?

— Потому что я не понимаю, зачем вам это нужно.

— Какие для этого могут быть особые причины? Мы с Яковом Семеновичем были добрые соседи. Чисто по-человечески…

— Нет, — перебила Шарлотта Генриховна. — Я допускаю к гробу тех, кто действительно любил моего мужа. Вы никогда не питали к нему больших симпатий, так что давайте не будем лицемерить. В моем положении я острее чувствую всякую фальшь, она для меня мучительна.

В квартире по-прежнему стояла гробовая тишина. Как в той комнате, где Евлампий примерял волчью доху, зеркало в прихожей затягивал черный креп, но глаза вдовы были тем зеркалом, которое завесить нельзя.

— Если вам требуется еще раз обследовать тело, — сказала она, — хотя я и не понимаю, зачем это нужно, так прямо и скажите. Будет с вашей стороны честнее. В таком случае завтра будьте любезны обратиться к полицейскому доктору, составившему акт о смерти. Пусть он по всей форме напишет бумагу о необходимости повторного освидетельствования, тогда милости прошу. А всуе — нет, не позволю.

— Воля ваша. Но вы, кажется, забыли, что я ищу убийцу вашего мужа.

— Я уже говорила, он покончил собой. Вы должны искать труп моей свекрови. Будь она жива, Яков не сделал бы того, что он сделал… Всего доброго.

Иван Дмитриевич поднялся к себе на третий этаж, в нерешительности постоял у двери собственной квартиры, но не позвонил и вновь вернулся вниз, к выходу. Одинокая прогулка — вот что ему нужно, чтобы привести в порядок мысли. Гулко зацокали под сапогами кафельные плитки с каббалистическим, как говорил Зеленский, орнаментом. Иван Дмитриевич шагнул в свежую тьму сентябрьского вечера. Было только десять часов, и возле подъезда прохаживался Зайцев, тоже любитель вечернего моциона. Отделаться от него не удалось, поговорили о смерти Якова Семеновича, затем Зайцев обратился к теме, которая волновала его гораздо больше. Оказывается, акцизное ведомство, по которому он служил, недавно арендовало в соседнем доме квартиру для его начальника, и тот нагло поселился там со своей любовницей.