Леонид Юзефович - Дом свиданий

— Какое отношение все это имеет к Черноморскому флоту?

— Такова, батюшка, и Россия, — сказал Шитковский. — Из зверя — червь, из червя — опять зверь.

— Теперь мне понятно, почему вас Иван Дмитриевич не любит, — ответил Гайпель.

Из туманной мглы вновь протяжно разнеслось над гаванью:

— Э-эй, на башне-е!

Безысходное отчаяние звучало в этом голосе. Казалось, человек с рупором в последней надежде вопиет к ангелу на шпиле Петропавловской крепости.

Они прошлись по берегу, наконец Гайпель, поглядев на часы, сказал:

— Идемте обратно, скоро полночь.

Окошко по-прежнему светилось, Петров сидел на том же месте, но уже уткнувшись мордой в стол, на котором стояла ополовиненная бутылка вина. Больше в комнате никого не было.

— Дождались, — рассердился Гайпель. — Пьян ваш Петров.

Поднялись на крыльцо, двинулись по коридору. Шитковский говорил, что такие, как Петров, пять минут поспят и уже трезвехоньки, все соображают, все помнят, а если не помнят то, что от них требуется, так быстро вспоминают, как только бутылку отберешь.

Чтобы произвести должное впечатление своим внешним видом, Гайпель вертикально приложил к носу ребро ладони, затем так же отвесно передвинул ее выше, к околышу, проверяя, по центру ли сидит кокарда на фуражке.

— Господин Петров, просыпайтесь, — входя, сказал он. — Мы из полиции!

Ответа не последовало.

— Эй, на башне! — позвал Шитковский.

Он потряс Петрова за плечо, в сердцах лягнул под ним ножку стула, и тот вдруг сковырнулся на пол, тяжело стукнувшись затылком о доски.

— Мертв, — потрясенно прошептал Гайпель.

— Нет. Еще дышит, — приседая над Петровым и прикладывая ухо ему к груди, возразил Шитковский.

Гайпель взял со стола оба стаканчика, принюхался. От одного из них повеяло в ноздри смертельным аркадским букетом: яд и снотворное. Он схватил стоявшую здесь же кружку с молоком, Шитковский ножом начал разжимать Петрову зубы, но много влить в него не удалось. Молоко пузырилось на губах, текло по подбородку. Когда оно кончилось, Шитковский побежал за полицией, Гайпель — за портовым доктором, которого на месте не оказалось, как, впрочем, и полицейских. Зато вылез откуда-то заспанный сторож и еще какой-то служивый, указавший место, куда скрылась полиция. Там, в свою очередь, знали убежище доктора. Вскоре тот появился, пощупал Петрову пульс и сказал, зевая, что повезет его в госпиталь, потому что давал клятву Гиппократа и должен везти, не то бы не повез, потому что живым все равно не довезет, а лошадей жалко, они ведь тоже Божьи твари, причем не казенные, казенных ему не дают.

Понюхав стаканчик, подсунутый Гайпелем, и остатки молока в кружке, доктор сказал:

— Запиваешь вино молоком — пиши завещание.

— Думаете, и в молоко подсыпали?

— Просто оно вредно для желудка после вина. Сугубо медицинское изречение, еще древние греки его знали. Советую запомнить, молодой человек.

В конце концов Петрова увезли, полицейский пристав сел составлять протокол. Он спрашивал всякую чушь вроде того, сколько Гайпелю лет и какого он вероисповедания, и на все просьбы срочно выслать людей на поиски преступника отвечал, что успеется.

Тем временем Гайпель на четвереньках ползал по комнате, заглядывая под стол, под шкаф, шаря за лежанкой.

— Что вы ищете? — поинтересовался Шитковский. Гайпель искал медальончик с семью звездами, которого, казалось, не могло не быть там, где открываются врата смерти, но не считал нужным объясняться.

— Вы тут ничего не находили? — спросил он, подозрительно глядя на Шитковского.

— Что именно?

Тот смотрел глазами невинного отрока, что в ансамбле с его бесстыжей физиономией выглядело весьма ненатурально. Гайпель отвел его к окну, подальше от пристава, и тихо сказал:

— Как-то слабо верится, что вы, когда смотрели в окошко, не сумели разглядеть, с кем разговаривал Петров. Неужели не поняли даже, мужчина это был или женщина?

Шитковский развел руками:

— Виноват, казните-с.

— И ничего, значит, здесь не находили?

— Здесь — это где?

— Возле Петрова. На полу или на столе.

— Скажите что, и мы вместе поищем.

— Нет, — покачал головой Гайпель. — Как вы понимаете, ситуация в корне изменилась, мне придется нарушить наш уговор. Я вынужден буду сказать Ивану Дмитриевичу, что идея допросить Петрова принадлежала вам. Чего вы потащили меня сюда ночью? У меня, знаете, такое чувство, будто…

— Будто я заранее знал, что Петрова сегодня убьют?

— Вроде того,

— С Путилиным я поговорю сам, — пообещал Шитковский. — Можете не волноваться.

Портовый пристав писал по букве в минуту, но при этом делал государственное лицо, вельможно поигрывал желваками и от души наслаждался нечаянной властью над двумя городскими полицейскими агентами. Только во втором часу ночи они были отпущены восвояси.

Едва миновали ворота гавани, прямо за шлагбаумом Шитковский сказал:

— Мне — туда.

Он неопределенно махнул рукой в темноту, в наплывающий от берега сентябрьский туман, и сгинул. В воздухе пахло тайной и надвигающимся дождем. Гайпель побрел дальше один. Зонта у него не было.

Минут через десять он наткнулся на спящего извозчика, насилу растолкал его, хотел назвать свой адрес, но передумал и назвал другой.

— К Путилину, что ли? — уважительно спросил извозчик, заметив на седоке полицейскую фуражку.

— Ты знаешь, где он живет?

— Кто ж не знает!

— К нему, — сказал Гайпель.

Он почувствовал, как над ним державно простерлись крылья славы Ивана Дмитриевича. Всю дорогу они прикрывали его от ветра, от накрапывающего дождика.

С невнятным мычанием отлепившись от косяка, Иван Дмитриевич пробежал коридор без дальнейших неприятностей, юркнул в кухню и устремился к спасительному провалу черного хода. И добрался бы, да подвела плебейская привычка на дармовщину кусочничать в тех домах, где вел расследование. Отрыгнулась ему эта лапша. Несколько лапшинок осталось на полу, сапоги поехали на них, Иван Дмитриевич с разбегу врезался в стену, упал и был накрыт рухнувшим сверху медным тазом.

В следующее мгновение кто-то сидел на.нем верхом, чьи-то ледяные пальцы оплели горло.

— А-а-а-а!

Он заорал, извиваясь, изворачиваясь всем телом, но при этом с какой-то сумасшедшей радостью понимая, что человек, оседлавший его, для покойника чересчур тяжел. И дыхание громкое, жаркое, не как у мертвеца.

Радость, однако, сменилась ужасом отнюдь не мистическим: неизвестно еще, кто страшнее, живой или мертвый. Напрасно Иван Дмитриевич пытался сбросить своего седока, тот сидел на нем прочно, как банщик в тифлисской мыльне. Крикнуть и то не удавалось, железная рука предусмотрительно и жестоко прижимала его к полу, сминая губы, корябая нос.