Дж. Дэвис - Заговор Ван Гога

– Да, но конкретно сколько? – продолжал настаивать репортер. – Миллион евро? Десять миллионов евро? Двадцать?

– Вы должны понимать, – вмешался Жолие, – что мы не можем говорить о настроении рынка. Если у нас подлинник, то сначала требуется установить законного владельца. И именно от него или, скажем, от организации-владельца будет зависеть, продается ли эта картина или нет. А здесь наша работа не играет никакой роли.

– О, пожалуйста, не делайте вид, будто сами об этом не задумывались! Есть люди, которые очень даже заинтересованы в результатах вашей экспертизы. – Репортер показал на адвокатов Минского. – Кое-кого вы можете сделать весьма богатым человеком.

– «Подсолнухи» Ван Гога в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году были проданы за сумму более тридцати девяти миллионов долларов, – признал Жолие. – При этом, кстати, разгорелся спор о подлинности картины. Причем чуть позднее, в том же самом году, «Ирисы» Винсента принесли почти пятьдесят четыре миллиона, а в девяностом портрет доктора Гаше был продан уже за восемьдесят два с половиной миллиона долларов.

Турн вскочил на ноги.

– Искусство – не предмет для торга! – зашипел он. – Искусство гораздо важнее денег! Только идиот способен вообразить, будто его можно мерить деньгами! Вы спрашиваете, чем я могу доказать подлинность? Мне не нужно смотреть на собственную руку и задаваться вопросом, подлинная ли она! Я просто знаю! Это портрет из коллекции «Де Грут»! Он бесценен!

Его убежденность, подчеркнутая свистящей тростью, которой он размахивал как эспадроном, вызвала к жизни фейерверк фотовспышек. «Ага, пресса наконец-то получила желаемое», – подумала Эсфирь.

Хенсон обернулся к девушке и закатил глаза. Негодующий Турн уже собрался было покинуть зал, однако его остановила овация публики. Люди повскакивали с мест, и пресс-конференцию поспешили закрыть.

Хенсон с Эсфирью пересекли Паулус-Поттерстрат и пошли вдоль улицы Ван-дер-Вельдстрат в направлении гостиницы «Акка интернейшнл».

– Ну что ж, – сказал Хенсон, – похоже, у нас есть пара деньков на осмотр города.

– Ты когда-нибудь видел эксперта, готового дать заключение через пару дней?

Хенсон энергично покачал головой вправо-влево, будто разминая затекшую шею.

– Видел, – сказал он меланхолично. – Доктор Турн, к примеру.

– О, в нем может говорить простое тщеславие.

– Да, тщеславие – мать эгоизма. Или дитя убежденности. Между прочим, эгоизм вовсе не означает автоматически, что он ошибается. Думаю, наоборот, нам следует вооружиться гипотезой, что он прав. – Хенсон шагнул в сторону, пропуская между собой и девушкой потного толстяка, облаченного в защитную куртку со множеством карманчиков. – И самое главное, надо как можно подробнее проследить путь картины. А если комиссия решит, что она поддельная, то такой ответ, по их словам, мы получим очень скоро. Так что мы не очень много усилий потратим зря.

– Тогда есть смысл просто поглазеть на город за государственный счет.

– Знаешь, я ненавижу понапрасну терять время. А ты была когда-нибудь в Амстердаме?

– Ты все время забываешь, что я работаю турагентом.

– Мне консьержка сказала, что торговый квартал совсем недалеко, от гостиницы через канал.

– У меня все есть.

Он прищелкнул языком.

– Ладно. Может, тогда поужинаем в ресторане, а пока решим, где именно? Консьержка говорит, что ночная жизнь тоже неподалеку.

– Меня интересует только один вопрос. Не вернуться ли мне домой?

– Из-за матери?

Эсфирь остановилась у фонтана перед гостиницей. В зеленоватой воде тихо покачивался полуразмокший сигарный окурок.

– Что, если она услышит про Сэмюеля Мейера? У них в доме престарелых есть телевизоры. Обычно она никак не реагирует на внешний мир, даже не замечает его, но… а вдруг у нее будет шок? Нет, мне лучше вернуться.

Хенсон неподвижно стоял рядом, руки в карманах, глаза рассеянно блуждают по гостиничному фасаду. С соседней улицы донесся автомобильный гудок.

– В таком случае ты никогда не найдешь ответа на свои вопросы, – наконец сказал он и взглянул ей в лицо, словно желая проверить, не слишком ли далеко зашел в своем мнении.

Девушка скрестила руки на груди. Да, в этом-то все и дело. Она боялась узнать, что ее отец был одним из них, одним из тех, кто принимал участие в «окончательном решении» [11].

– Слушай, Эсфирь, я тут подумал… Может, завтра утром стоит съездить в Бекберг? Туда, где был музей «Де Грут»?

– Не знаю.

– Хм-м… У нас в гостинице есть небольшой бар. Не пропустить ли по стаканчику? Сам-то я пью не часто, но… в конце концов, здесь Европа и… ну… может, зайдем, а? Возьмем вина? Пива? Что-нибудь в таком духе? Мы ведь в столице пива…

Пока он говорил, Эсфирь молча разглядывала его лицо, пытаясь решить, покраснел ли он на самом деле, или это только так кажется. Нет, тут дело не в вине. Бойскаут.

– Давай вот как, – сказала она. – Я сначала пойду прогуляюсь в Вондельпарк, потом поднимусь в номер, на пару часов залезу в ванну, сделаю пару-другую звонков и лягу баиньки.

– Да ведь еще пяти нет, – удивился Хенсон.

– А завтра утром мы поедем в Бекберг. После этого я тебе ничего обещать не могу.

– Ладно, – сказал он. – Хорошо.

– Так что особо не задерживайся в Валлене.

– Ва… Где?

– В квартале красных фонарей.

– Боже упаси! – быстро выпалил он.

– Местечко там старинное. Масса интересной архитектуры.

– Я покупаю «Плейбой» только из-за комиксов.

– Ты читаешь «Плейбой»?

– Ну… не то чтобы читаю. Это просто поговорка такая.

– Бойскаут! – Она рассмеялась и направилась в парк.

– Эй!

Эсфирь даже не обернулась. Хенсон хотел было запротестовать, но так и не нашел слов.

– Как матушка? – спросил Хенсон, когда машина выбралась из затора и он смог облегченно перевести дух.

Пригороды Амстердама наконец-то остались за спиной, и теперь они двигались по трассе А2 в сторону Утрехта. Предстояло найти съезд Эде-Вагенинген на А12.

– Без особых изменений. Меня несколько раз заверили, что физически она в порядке. Я не хочу, чтобы мать умирала одна, пусть даже она и не замечает, что я рядом.

– Да, понимаю…

Эсфирь хотела было сказать: «В самом деле?» – однако вовремя вспомнила, что он вдовец и, наверное, даже лучше ее знает, каково терять близкого человека.

– А может быть, все это не имеет смысла, – добавила она, помолчав.

– От себя не убежишь.

– Да, это дело нелегкое, – согласилась девушка, глядя в окно. – Еще я разговаривала с Йосси Левом. Он прямо с ножом к горлу пристал, чтобы я с тобой работала.

– Вот и отлично.

– Не люблю, когда меня заставляют.

– Я тоже не люблю, – кивнул Хенсон, – но пусть это не мешает тебе сделать разумный выбор. – Он обогнал грузовик, набитый пивными бочками, затем бросил взгляд в сторону горизонта. – Великолепная страна.