Даниэль Пеннак - Господин Малоссен

Но это…

Это было хуже.

– Вот черт, – выругался кто-то.

«Как корабль, плывущий кверху дном, – подумал тогда Жереми. – Утопающий в небе! Пожираемый небытием! Кораблекрушение наоборот». «Зебра» со всем грузом шла ко дну. Впрочем, с этими маленькими балкончиками по окружности башенок, этими железными лестницами, будто взбегавшими к капитанскому мостику, «Зебра» и раньше напоминала старый броненосец времен Первой мировой со снятыми за ненадобностью орудиями. («Скорее, канонерскую лодку на реке Янцзы, – возразил Клеман Судейское Семя, – как у Стива Мак-Куина, в фильме Уайза. Помнишь?..»)

«Впервые вижу ее по-настоящему», – подумал Жереми, и, не в силах обернуться, он представил себе дом, в котором жил Шестьсу, авианосец, пришвартованный на другой стороне бульвара, как раз напротив.

Шестьсу сказал ему однажды:

– Ничто не забывается так быстро, как здание, мимо которого ходил полвека, не обращая на него никакого внимания. А потом, в одно прекрасное утро – бац! – пустое место, а ты даже не знаешь, что там стояло. Это еще хуже, чем просто воспоминание! Кто сейчас помнит, какой была площадь Празднеств? Спроси своего брата.

– Площадь Празднеств? – сказал в ответ Бенжамен. – Круглая деревенька…

– Красивая?

– Живая.

Ничего более определенного Жереми вытянуть так и не удалось.

Пустота уже разъедала афиши на фасаде «Зебры». Пустота смывала афиши и растворяла стены. Пустота бесшумно ползла вдоль тротуара, слизывая камень за камнем, и скоро не осталось ничего, кроме черной железной решетки, возведенной перед фасадом исчезнувшего здания.

Черная железная решетка.

Только решетка.

Запирающая небытие.

И за все это время – ни звука.

И тут их взорвало, всех разом. Восклицания, аплодисменты, фотовспышки, видеокамеры, гвалт журналистского восхищения! Три-четыре тысячи снимков этой решетки, которая займет все первые полосы завтрашних газет.

И только полицейские оставались невозмутимыми. Повернувшись спиной к чуду, они продолжали сдерживать толпу.

– Эй! – обратился Жереми к жандармскому начальнику, который стоял прямо перед ним. – У вас за спиной только что исчез кинотеатр!

Клара тоже щелкнула фотоаппаратом.

Но в ее объективе была не решетка, ее интересовало лицо жандарма.

– Кинотеатр испарился! Вам это не интересно? – настаивал Жереми.

Порядок нашел в себе силы не отвечать.

– Кино и театр, одним махом!

Сила молчала.

– Жаль, – сказал Жереми, – а то тут один проныра уже глаз положил на ваш телик!

Глаза из-под каски метнулись на Жереми, рот над подбородным ремнем приоткрылся…

Поздно.

Оживление толпы улеглось.

Вновь тишина.

Все смотрели на решетку.

Черная железная решетка теряла одну за другой свои поперечины.

Они таяли, как свечки, сверху вниз.

Все до единой.

Решетка исчезла.

Остался только золоченый замок, болтающийся в невесомости.

По какой-то причине, оставшейся для Жереми необъяснимой, вид этого нелепого замка, этой золотистой капли, едва заметной в плавящемся воздухе, вызвал общий хохот.

– Бесподобно!

Но и смех утих, как ветер.

Снова тишина.

Случилось что-то неожиданное. Жереми понял это по яростному взгляду, которым жандармский начальник наградил стоявшего рядом подчиненного. Кто-то проник за ограждения. Как раз между этими двумя. На секунду отвлеклись. Командир, должно быть, беспокоился о своем телике.

И вдруг Жереми узнал спину Терезы.

Тереза решительным шагом углублялась в эти нехоженые земли, отделявшие нас от кинотеатра, прямая, как правосудие, несгибаемая, как дубинки, которые как раз и проворонили ее, – одна в этом мире. Уверенная поступь, перед которой расступаются моря. Она шла прямо к висящему в воздухе замку. Сами полицейские, забыв про инструкции, следили взглядом за этой высокой худой девушкой, идущей в тишине.

Там, лицом к пустоте, Тереза достала из кармана ключ и открыла замок. Потом мы увидели, как напряженно двигаются ее руки: послышался знакомый визг невидимой решетки.

Тереза сделала шаг вперед и тоже пропала. Поглощенная небытием. Гробовая тишина.

Секунда.

Две.

Три.

И кинотеатр появился.

Так внезапно, что все вздрогнули.

Распахнутые ворота, кричащие афиши, лазурь фронтона и скачущая полосатая лошадка: да, это и в самом деле была «Зебра», кинотеатр Сюзанны О’Голубые Глаза, последний действующий кинотеатр Бельвиля. Цел и невредим. Возвращенный реальности одним взмахом платка в руках фокусника!

Новый взрыв толпы. Аплодисменты, улюлюканье, детский визг, испуганно отшатнувшиеся собаки и взмывший в небо ворох потревоженных голубей… и я со всех ног бросаюсь вперед, чтобы прикоснуться к стенам, и взахлеб делюсь впечатлениями с таким же восторженным соседом, и набиваю свою котомку, пополняя запасы тем для будущих разговоров, и уже смотрю на это исчезновение из настоящего, записав его в воспоминания…

– Чтоб мне провалиться! Вы это видели! – воскликнул Жереми. – Сначала исчез, потом воскрес!

– Видели, видели, – ответил полицейский. – А что это была за девушка?

– Моя сестра, – ответил Жереми.

Ж ю л и. Я же говорила вам, что Барнабе приготовил нам всем сюрприз.

С ю з а н н а. Лучше ничего не придумал…

Ж ю л и. Теперь вы понимаете, что имел ввиду Маттиас, когда говорил, что его сын посвятил свою жизнь тому, что можно назвать обратное кинематографу!

С ю з а н н а. Он стирает предметы, делая их невидимыми.

Ж ю л и. Барнабу – фокусник, да…

С ю з а н н а. …

Ж ю л и. Теперь трудно будет забыть вашу «Зебру». Это уже памятник.

Все хотели теперь примазаться к фокуснику Барнабу, господа с радио, дамочки с телевидения, фотографы и заведующие рубриками, ответственные по культуре, командированные Мэром мэров, рекламщики и директора театров, каждый пламенно желал заполучить его только для себя, с официальными приглашениями, с контрактами в кармане, с протянутыми микрофонами, фотографы, спешащие в лаборатории с отснятыми пленками, склониться над проявителем, наблюдая появление исчезновения, эту решетку на фоне пустоты, этот подвешенный в воздухе замок, они уже седлают своего любимого стального коня, рев моторов, клаксоны, пресловутая круговерть зависти, бесконечная погоня за сенсацией, но уже все чаще слышатся то здесь, то там скептические отзывы разумной сдержанности:

– Не из-за чего шум поднимать, обратная голограмма, вот и весь фокус.

– В общем, тот же принцип, что у Христо: затушевать, чтобы потом лучше было видно, не такое уж и нововведение…

– И исполнение – так себе, видел это дрожание воздуха на месте здания? Что-то вроде пара…

– Подмоченный Христо…