Даниэль Пеннак - Господин Малоссен

Голос был спокойный, уговаривающий, немного гнусавый.

– Не пора ли прекратить это бегство? Остановитесь и подумайте. Они обвиняют вас в том, что вы осквернили образ, но сами собираются поступить гораздо хуже. Не упрекайте себя ни в чем. Будьте у меня через час. Поговорим об этом спокойно.

Клеман прослушал послание еще раз. И еще. Как будто утоляя жажду. Это был голос утешения. Он назначал ему встречу на Елисейских Полях. Утверждал, что принадлежит не кому иному, как Барнабу, иллюзионисту: «Барнабу, вы помните, тот, кто стер Зебру!"

Как раз в ту же секунду Силистри ветром влетел в спальню Титюса и Таниты.

– Тебе подарочек, Титюс.

Побитая голова инспектора Адриана Титюса отвлеклась от исполнения супружеского долга.

– Ты дашь нам закончить?

– Валяйте, пока я приготовлю тебе пунш.

– С работы подарочек-то? – недовольно спросила Танита.

Силистри стал извиняться.

Танита пресекла его извинения.

– Вставай в очередь. Мой подарок уже подгорает.

Через полчаса, когда Титюс вывалился наконец в гостиную, он обнаружил там Силистри, спящего глубоким сном.

– Тебя будить или позвать Элен?

Силистри открыл один глаз.

– Ну, что там за подарок? – спросил Титюс.

– Хирург. Я дарю тебе хирурга.

Титюс оглянулся, шаря взглядом по всем углам в поисках убийцы проституток.

– Он здесь?

– Считай, что да. На этот раз мы его сделаем, Титюс.

– Шутишь? У тебя есть рецепт?

– Да.

Взгляд Силистри омрачился.

– И он мне дорого достался.

Позже, уже глубокой ночью, Жюли сказала мне:

– Бенжамен, скажи мне правду.

Впервые она просила меня о чем-то подобном. Я не сразу нашелся, что ответить:

– Да, любовь моя?

Теперь побежали ее секунды. Потом она спросила:

– Я о кино: в сущности, тебе же плевать на него, так?

Я не стал спрашивать, откуда такой вопрос. Повстречав Жюли, я потерял эту привычку. Я просто задумался. Кино… так, посмотрим…

– Тебе на него совершенно наплевать, разве нет?

– Не совсем. Не то чтобы совершенно. Немного, мне оно немного безразлично, вот…

– Хуже не придумаешь, убийственный ответ человеку, увлеченному кино. Только представь себе физиономию Авернона, если бы ты ему так ответил. Все равно что сказать, что ты предпочитаешь антракты.

Мы шептались в темноте, лежа на спине, плечом к плечу, под балдахином, в пустом кинотеатре. Без всякого перехода, Жюли вдруг задает второй вопрос:

– А вино?

– Что, вино?

– Кроме этой вашей арабской бурды, тебя интересуют другие вина?

– Ты хочешь сказать… разбираюсь ли я в этом?

Как на первом свидании, честное слово!

– Да. Ты разбираешься в винах?

– Нисколько.

Тогда, даже не шелохнувшись, она говорит:

– Хочу предложить тебе кое-что.

Идея была проста. Жюли мне так просто ее и изложила:

– Высушим наши слезы, занявшись тем, что нам совершенно безразлично.

Она собиралась взять напрокат грузовик и съездить вместе со мной в ее родной Веркор, откуда мы должны были перевезти фильмотеку старого Иова. Заодно намечалось забрать и его Уникальный Фильм, каково бы ни было мнение Барнабе по этому поводу.

– Старый Иов прислал мне факс, он нас ждет. Воспользуемся этим, и я покажу тебе мою дорогу вин.

Мы доставим все эти пленки Сюзанне и ее киношникам. Построим счастье их жизни на наших печалях. Да здравствует кино.

Я вспомнил:

– А Клара?

– Клара решила погрустить недельку вместе с мамой.

Что ж.

– Когда отправляемся?

– Завтра.

– Ну, как?

Я слегка повращал вино в бокале, втянул ноздрями аромат, пригубил капельку, погонял жидкость во рту языком, пожевал, в общем, повторил действия знатоков, виденные мною много раз. Потом возвел очи к небу, потряс головой, зажмурился… только что ушами не пошевелил. Наконец я сказал:

– Недурственно.

На улице большой белый грузовик ожидал итогов дегустации.

Жюли передразнила меня:

– Недурственно…

Вся влюбленная снисходительность Жюли в одной этой усмешке… долька презрения… и огромный айсберг ее познаний, плавающий в этом коктейле.

– Вино из Иранси, Бенжамен, это гораздо лучше, чем «недурственно». Это красное вино высшего качества и долгой выдержки. То, что чахнет сейчас в твоем бокале, изготовлено из почти исчезнувшего сорта винограда, встречающегося столь же редко, как кит в территориальных водах Японии: трессо, мой милый, и года исключительного – 1961-го! Терпкое, крепкое и замечательного цвета к тому же! Ты хоть взгляни на него, если твой бесчувственный язык молчит!

– Жюли, откуда это, откуда ты все это знаешь? Грузовик вез нас к следующему пункту на карте Жюли. Она улыбалась:

– От моего папочки-губернатора.

Губернатор очень заботился о том, чтобы сформировать ее вкус.

– В шесть лет он начал приобщать меня к вину, как обычно сажают детей за фортепиано. Я, конечно, артачилась, как всякий ребенок, которого заставляют заниматься, но он и слышать ничего не хотел. По сей день я безразлична к вину, но вкус привит, от него не избавишься. Тебе еще предстоит в этом убедиться!

Она отыгрывалась на мне за свое детство, проведенное в винодельческих экзерсисах.

– Это все, что ты можешь сказать мне об этом шабли, Бенжамен? О его теле, тонкости, цвете, прозрачности? Хорошо, скажем проще: какое оно на вкус? Я жду… Что ты чувствуешь во рту?

– Вкус травы… да?.. Зеленый вкус?

– Уже неплохо. Камень и сено пополам, действительно. Сорт шардоне. «Склоны Тоннера», 1976. Лучшее этого сорта. Запомнил? Тысяча девятьсот семьдесят шестой! Запоминай как следует, на обратном пути буду спрашивать.

Наш грузовик уже опять катил по шоссе. Жюли пролетала, не останавливаясь, мимо скрывающихся в засаде автоинспекторов. Дорогой – от игристых бургундских до редких вин со склонов Везде, не оставляя без внимания и совиньоны Сен-Бри, и шабли с его зеленоватым отливом, – наша кровь насыщалась знаниями, и если бы один из этих деятелей заставил нас дыхнуть в свою трубку, мы завершили бы свое путешествие уже на воздушном шаре. О себе могу сказать, что этот хмельной туман меня успокаивал. Я впервые покинул пределы Парижа, и ностальгия начала изводить меня, как только мы двинулись в путь. Приходилось бороться с ней. Я расположился на огневом рубеже: в винных парах, в интонациях голоса Жюли. Я путешествовал сам в себе.

После Дижона, Жюли пустила побоку лионскую дорогу со всеми этими кот-де-бон и кот-де-нюи [20]. Грузовик форсировал Сону и взял курс на Юра. Достаточно было взглянуть на карту, чтобы понять, что это был не самый простой маршрут.

– Мой отец-губернатор всегда ездил только этой дорогой. Так и вышло, что я никогда не пила божоле и в рот не брала бордо.