Даниэль Пеннак - Господин Малоссен

– Нет, – ответила она наконец. – И знаете почему?

– Почему? – спросил Постель-Вагнер.

– Потому что в тот день, когда я замолчу, я не скажу больше ни слова.

«Скорая» плелась почти шагом.

– А когда женщина до такой степени молчалива, это уже конец света.

Она придвинулась и сказала прямо в ухо Постель-Вагнеру:

– Кстати, о конце, если вы и дальше будете со мной дурака валять, доктор, ваш – не за горами. Поворачивайте направо, улица Шарантон, и в последний раз повторяю: быстрее.

Постель-Вагнер повернул за угол на той же скорости.

– Газу! – заорала вдруг племянница, воткнув дуло револьвера под челюсть врачу.

Правая нога Постель-Вагнера надавила на педаль, и «скорая» рванула вперед. Вцепившись в спинку сиденья, племянница удержалась. Но тут послышался стук. Это задняя дверца открылась от удара носилок, которые снялись с якоря.

Тело Шестьсу выскочило в ночь.

– Черт!

Скорая с визгом затормозила.

Выпучив глаза, обернувшись на открытую заднюю дверцу, племянница и доктор смотрели, как сноп искр вырвался из-под скрежещущих об асфальт носилок.

– Вот это да!

Племянница обернулась, впившись в доктора расширенными зрачками.

– Вы это специально сделали?

– Это не я хотел ехать быстрее, – заметил судебный медик, не сводя глаз с носилок.

– Точно, – сказала племянница. – Задний ход. Быстро!

Врач повиновался. Распахнутая настежь откидная дверца приближалась к носилкам, как разинутая пасть кашалота.

– Стоп!

Они были в нескольких метрах от тела.

– Выходите. Обойдите сзади и втащите эти носилки.

– Он весит девяноста два килограмма, – заметил Постель-Вагнер.

Взгляд племянницы скользнул по пустынной улице. Немного поколебавшись, она сдержалась.

– Нет уж, доктор, я шагу не сделаю из этой машины. Выходите, подтащите носилки досюда. Я останусь внутри и помогу вам втянуть дядю на место. Это единственное, что я могу для вас сделать, ну или убить вас…

Судебный медик открыл боковую дверцу, обошел машину сзади и взялся за ручки носилок. Пока Постель-Вагнер, пятясь, тащил носилки, согнувшись под тяжестью Шестьсу, племянница повернулась к Тома и его бабушке:

– Вот видите, – сказала она, приветливо улыбаясь, – он хотел оставить вас одних, но я вас не бросила.

Когда она вновь обернулась, спина врача уже вписалась в квадрат открытой дверцы.

– Браво! – вскричала племянница. – С виду не крепкий, а ведь дотащили! Теперь слушайте меня внимательно.

Пауза.

– Вы меня слушаете?

Постель-Вагнер сделал знак, что слушает.

– Вы встанете на колени и поднимете носилки как можно выше. Я возьмусь за ручки, а вы обойдете и поднимете с другой стороны. Договорились?

Опять кивок.

– Оружие у меня в кармане, доктор. Одно неверное движение – я бросаю моего дядюшку, и вы – покойник. Идет?

– Еще как, – одними губами ответил врач.

– Прекрасно. Так, осторожно; на три счета: сгибаем колени, вытягиваем руки. Раз… два… три!

Согнули, вытянули. Ручки носилок перешли от Постель-Вагнера к племяннице.

– Хорошо. Теперь идите поднимите сзади. Скорее!

Судебный медик взялся за две другие ручки, и племянница потащила носилки на себя, отступая маленькими шажками. Она продвигалась, согнувшись от тяжести под низким потолком машины.

– Колеса сломались! Больше не катится!

Толкнули, потянули, и носилки вернулись наконец на свое место.

– Ну вот, – выдохнула племянница.

– Ну вот, – выдохнул Постель-Вагнер.

Подняв голову, племянница не без удивления заметила на лице доктора улыбку разделенного усилия. Прямая откровенно-заговорщическая улыбка!

Она поняла весь смысл этой улыбки, когда, распрямившись, почувствовала на своем затылке холодное дуло.

– Ну вот, – отозвался эхом третий голос.

В ту же секунду чья-то рука скользнула в карман белого халата и освободила ее от тяжелого револьвера.

– Всё. Теперь можешь повернуться.

В том, что увидела племянница, обернувшись, едва можно было узнать человека. Какой-то живой матрас. Мрачный, мягкий и опасный. Образ, который она знала слишком хорошо. Устрашающее видение, которое проникло внутрь машины через оставленную открытой переднюю дверцу так бесшумно, будто возникло в ее собственном мозгу. Лицо без взгляда между тем пристально следило за ней из-за пластикового забрала, в котором отражался лишь отблеск ночи.

Лицо Закона.

Словно подтверждая эту догадку, раздался пронзительный вой сирен, и ночь озарилась сплошным мигающим сиянием. Одна, посреди улицы, машина скорой помощи в миг превратилась в некую драгоценность в лучах прожекторов. Открылась левая дверца. Другая форма, идентичная той, что держала племянницу, схватила бабушку Тома своими большими руками в стеганых рукавах.

– Все в порядке, мадам. Выходите.

Сколько их повыходило из прилегающих подъездов, из припаркованных машин. Племянница не оборачивалась. Она знала, что еще несколько автоматов уставились сейчас на нее через раззявленную пасть кашалота.

– Молчишь? – спросил вдруг детский голос. Стоя на коленях на переднем сиденье, Тома разглядывал племянницу.

– Ты больше ничего не скажешь? – настаивал он.

Племянница действительно ничего не говорила.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Племянница встретила взгляд Тома. Ей показалось, что на губах мальчишки она увидела собственную улыбку. Впечатление еще больше усилилось, когда ребенок, многозначительно поведя бровью, объявил спокойным рассудительным голосом – капнул змеиным ядом:

– Ну вот видишь, ты больше не говоришь, но это ведь не конец света.

Жервеза, должно быть, не скоро забудет это свое пробуждение.

– Меня, – станет говорить она потом, – словно вытолкнуло на поверхность буйком или мячом, надутым светом! В глубине таял сон, а я поднималась. Я не торопилась подняться, но мяч спешил меня вытолкнуть. Толща воды обтекала мою кожу с невероятной быстротой.

Она выскочила из забытья, как пробка, среди аплодисментов и гейзеров шампанского.

– Мы его поймали, Жервеза!

Она очнулась в больничной палате в окружении своих стражников – котов и тамплиеров. Все говорили одновременно и поздравляли ее друга, судебного медика Постель-Вагнера, который, не зная толком куда себя деть, прятался в клубах дыма своей огромной трубки.

– Хирург, Жервеза, мы его поймали!

– Сцапали племянничка!

Кажется, она поняла, что Постель-Вагнер способствовал аресту «хирурга». (Которого они называли также «племянником» или «племянницей», что вносило некоторую путаницу.)

Титюс и Силистри развернули план Парижа прямо на полу в палате. Они объясняли сутенерам Рыбака, как они прижали племянницу, устроив засаду на всех перекрестках в районе восьмисот метров. В то же время они обращались и к Жервезе, хваля отважного Постель-Вагнера и то, как этот лекарь все рассчитал, точно, как в аптеке, мастерски газанув на перекрестке улиц Шарантон и Ледрю-Роллен – одной из семнадцати ловушек, приготовленных к двум часам ночи.