Игорь Гречин - Тайна Черного моря

Нога у Алисы длинная, стройная, загорелая в солярии, шоколадного цвета. Потом Алиса напрягает широчайшие мышцы спины.

Когда ж дошел до того места, Где Мурка мертвая была, ой да была, Мокрым-мокра его тужурка, Навзрыд, навзрыд рыдает кобыла…

С едва слышным щелчком расстегивается застежка черного кружевного лифчика (двести долларов ценой), и последняя деталь туалета падает к её ногам, обнажая небольшие, упругие груди, смотрящие на мир острыми пумпочками сосков.

Когда же и штаны промокли И плакать не было уж сил, да не было сил, Четыре белых эскадрона Семен, Семен Михалыч зарубил…

Ниже этих заманчивых апельсинчиков, но выше виноградины пупка примостилась термотатуировка храма Спаса-на-Крови (только с подозрительно большим количеством куполов). Купола колышутся, как пьяные.

Эх, мало! Еще два белых эскадрона Семен Михалыч зарубил!!!

Достигнув кульминации, музыка стихает.

И тут же, взамен музыке, врубается лай цепных псов. Слава Богу, в записи. Как утверждает хозяин заведения, клиентам говорить не о чем, поэтому фирма должна сама заботиться, чтоб их уши «не простаивали».

– Какая баба! – восторженно выкрикнул плюгавенький мужичонка за седьмым столиком.

Кореша мужичонки сконфуженно потупили взор. Они-то пока соображали, что находятся в приличном месте.

Завсегдатаи «Крестов» бешено зааплодировали, засвистели, затарахтели ложками по алюминиевым тарелкам. Полный абзац. Отвесив легкий поклон, улыбнувшись и помахав ручкой им на прощание, Алиса собрала разбросанное барахло и неспешно удалилась со сцены за кулисы.

– Нет, ну какая баба! – горячился мужичонка за седьмым столиком.

Его можно было понять – первый день на воле. И богатенькие корефаны решили отметить возвращение братка кардинально. Показать некоторое время отсутствовавшему, как изменились житуха и вольный город Питер. Предъявить самый крутой городской кабак, стилизованный под места не столь отдаленные.

Бдительный вертухай Семенов, по стилю заведения облаченный в форму ВВ с красными погонами, перестает стучать головой не сумевшего расплатиться клиента о стену, украшенную плакатами с автографами групп «Петлюра», «Лесоповал» и «Сектор Газа». Клиент по стене сползает вниз. То-то же. Небось решил (клиент, в смысле), что раз кабак под тюрягу сработан, то можно на двести тыщ «деревянных» покутить. Нет, шалишь. Я ради тебя, засранец, поганить плакат Михаила Круга не стану.

Бдительный вертухай Семенов заступает дорогу собравшемуся войти в элитный ночной бар «Кресты» потрепанному посетителю в мятом плаще, в низко надвинутой на глаза жеваной шляпе. Посетитель этот идет спокойно, уверенно, как к себе домой, но наметанным взглядом Семенов тут же определяет: не наш, не завсегдатай. Поди, похмелиться тянет после запозавчерашнего.

– Папаня, – бесстрастно говорит бдительный страж, – у нас закрыто. Санитарный день.

Папаня поднимает голову, и свет неонок, разноцветно мигающих над входом, освещает его лицо.

– Эй, дед, – вдруг говорит он и оскаливается во весь щербатый рот. – Слухай, я только откинулся с кичи – среди лепил терся. Когда в пульманы баланы чалили, из-за одного шланга богоны покурочил, но это фуфло все. Так мне один делаш на соседней лежке трекал, что у вас тут хавира клевая. Трендел или взаправду?

– А… Ну да, – отвечает цербер, уже несколько сбитый с толку – никак он не ожидал, что этот тип окажется из причисленных. И добавляет зачем-то: – Хавира-то клевая, базара нет, только вход за башли.

Лицо у папани одутловатое, морщинистое, с синеющими на носу прожилками. Ежиком топорщатся жиденькие усики. Однако взгляд устремленных на охранника водянистых глаз нагл, молод, вызывающие неподвижен; так смотрят те, кто имеет право входить, куда им вздумается. В любом, самом секондхэндовском костюме.

– Неужели? – с нескрываемой издевкой осведомляется посетитель и вынимает изжеванную спичку изо рта. Короткими, кривыми, с плохо остриженными ногтями пальцами. – И кто же мздоимец?

– Че? – не понимает Семенов.

– Кто на общаке, толкую, – благодушно поясняет посетитель, поводя спичкой в такт просачивающейся из заведения музыке.

– А… Так, это, касса, то есть общак направо. А гарде… то есть вошебойка налево.

– Спасибо… сынуля.

Посетитель легонько и несколько барственно хлопает охранника по плечу, возвращает спичку на привычное место в пасть и входит внутрь «Крестов».

Семенов поворачивается к не сумевшему расплатиться клиенту. Ах ты, козел…

Под потолком гримерной плавают синие полосы сигаретного дыма, и иногда кажется, что Вилли Токарев, запечатленный на воткнутой под край зеркала фотографии под ручку с Алисой, не удержится и наконец чихнет. Алиса накидывает на плечи черный шелковый пеньюар и, сев у зеркала, принимается смывать грим с лица и термотатуировку с живота.

– Ну, как там толкотня? – лениво любопытствует Виолетта Быстрицкая. (В миру её зовут Таней Куколкиной, и днями работает она каким-то экономистом в какой-то совместной фирме. Выходить ей в следующий номер.)

– Фуфло, а не публика, – столь же лениво откликается Алиса. На сегодня свое она уже оттрубила. Промакивает лицо увлажняющей салфеткой, комкает её и, не глядя, выбрасывает в мусорное ведро у соседнего стола. Попадает. – Ленивые и сонные как мухи… Козлы.

– А они всегда такие, – подает голос из-за отороченного лампочками зеркала Женька Лыкова. – Онанисты хреновы. На голых кралей поглазеть – и больше ничего не надо. Аль, кинь хрычку.

Перед Женькой на гримерном столике ненавистный «Словарь блатного жаргона»: завтра шеф устраивает экзамен.

Алиса достала из сумочки початую пачку «Жерминаль», сунула в щель между зеркалами. Зеркала могучими болтами привинчены к стене. Фиг с ним, что зал – сплошной бетон. У шефа свой бзик насчет стиля. Но уж комнаты для барышень мог бы по-человечески оборудовать.

– Держи.

– Ага, спасибо… Ниче себе, «Жерминаль»! Ну ты косишь, подруга! Шикуешь. Я про такие читала только. В «Совершенно секретно».

– Кручусь понемногу, – невнятно отвечает Алиса. Невнятно – потому что в этот момент бактерицидным полотенцем стирает помаду с губ.

– Ага, как же, – вставляет свое Виолетта/Татьяна. – Как ни крутись, а туфельки твои новенькие не меньше трехсот «бакинских» тянут. На какие шиши? Или туловищем по утрам в «Паласе» подхалтуриваешь?

Под столом Лже-Виолетты размякает и уже начинает попахивать купленная перед работой мороженая камбала. Кельнер, скотина, на просьбу положить в холодильник предложил перепихнуться.

– Да ладно вам, девчата, – миролюбиво говорит Алиса. И вздыхает. – Я ж одна живу, без мужа. Мне много не надо, вот и откладываю помаленьку на то, на се…