Джеймс Паттерсон - Кошки-мышки

Сонеджи заказал бокал белого вина и принялся изучать мужчин и женщин, выстроившихся возле стойки бара. Они выглядели весьма современными, казались совершенно раскованными и лишенными каких-либо комплексов. Всем своим видом они мысленно кричали: «Сними меня, выбери меня, обрати внимание на меня».

Гэри мило поболтал с двумя женщинами-адвокатами, которые, к сожалению, ему не подошли, как, впрочем, и всем остальным в этом заведении, поскольку близко общались только друг с другом вот уже одиннадцать лет. О Боже! А им уже стукнуло по тридцать шесть, и их время стремительно уходило.

Сонеджи двинулся дальше. Он начинал испытывать некоторую нервозность. Полиции было хорошо известно, что он меняет внешность и одежду. Но только они не знают, как он будет выглядеть в следующий раз. Например, вчера Гэри был темноволосым латиноамериканцем сорока с небольшим лет. Сегодня он – бородатый блондин, типичный любитель выпить винца в кабаке. А кем он будет завтра? Но, с другой стороны, никто не застрахован от дурацких ошибок, и его могут схватить в любую минуту. И тогда всему конец.

Гэри познакомился с симпатичной женщиной, занимавшей должность художественного директора одной крупной фабрики по производству рекламной продукции на Лексингтон-авеню. Джин Саммерхил рассказала Гэри, что родилась в Атланте, а потом переехала жить в Нью-Йорк. Это была маленькая стройная блондинка с пышной копной волос и единственной тоненькой сверхмодной косичкой, заплетенной с левой стороны от пробора. Джин чувствовала себя вполне уверенно, и Сонеджи даже показалось, что она напоминает ему его собственную супругу Мередит. Его Мисси. У Джин был свой особняк, где она жила в полном одиночестве.

Поначалу это выглядело странно: такая симпатичная дама не должна была приходить в подобное злачное место, чтобы найти себе компаньона. Однако, немного поболтав с ней, Сонеджи догадался, отчего это происходит. Джин обладала незаурядным умом. Она была слишком самостоятельна и независима, что, конечно же, отпугивало мужчин. Сама того не желая, она лишала себя не только поклонников, но и просто друзей.

Однако Сонеджи она не испугала. Они непринужденно беседовали, что иногда бывает при встрече двух совершенно незнакомых людей где-нибудь в баре. В такой ситуации никто из двоих ничего не теряет и ничем не рискует. Джин оказалась не слишком притязательной и довольно «земной». Ее устраивало положение просто «милой» женщины и притом «несчастной в любви». Именно об этом Сонеджи несколько раз и напомнил ей, чем понравился еще больше.

– С тобой очень легко иметь дело, – призналась разрумянившаяся после четвертого бокала вина Джин. – Ты совершенно спокойный и очень сосредоточенный человек. Я угадала?

– Точно. И немного занудный, – добавил он, явно напрашиваясь на комплимент. Уж в занудстве его обвинить было просто невозможно. – Наверное, именно поэтому жена не выдержала и ушла от меня. Мисси влюбилась в богача, своего шефа с Уолл-Стрит. Когда она мне обо всем рассказала, мы вместе рыдали целый вечер, – он вздохнул. – Сейчас она живет в роскошных апартаментах на Бикман-Плейс. Я там был. Шикарная берлога. – Гэри улыбнулся. – Но мы остались друзьями. Буквально на днях виделись…

Джин посмотрела ему в глаза. Было что-то грустное в ее взгляде:

– А знаешь, чем ты мне так симпатичен? Тем, что ты меня не боишься.

Гэри снова улыбнулся:

– Конечно, нет.

– И я тебя тоже ни чуточки не боюсь, – прошептала Джин Саммерхил.

– Так и должно быть, – подытожил Сонеджи. – Только не стоит терять головы. Ни при каких обстоятельствах. Договорились?

– Обещаю.

Они поднялись из-за столика, вышли из «Тату» и направились к особняку Джин.

Я стоял в одиночестве на 42-й улице в Манхэттене, с нетерпением ожидая появления детектива Гроуза. Наконец, он подхватил меня у входа в гостиницу «Мариотт», и мы помчались в Бруклин. Слава Богу, произошел хоть какой-то положительный сдвиг в нашем деле. Появились проблески надежды. Шарифа Томаса заметили в наркопритоне Бруклина, в районе Бедфорд-Стайвезант. Интересно, знает ли Гэри Сонеджи о местонахождении Томаса? Что ему стало известно из файла Маннинга Голдмана, если тот, конечно, открыл его?

В субботу, в семь утра, ехать по городу было сущим Удовольствием. Мы пересекли Манхэттен с запада на восток всего за десять минут. Преодолев реку по Бруклинскому мосту, мы увидели группу высоких жилых зданий, над которыми поднималось солнце. Слепящий огненный шар вызвал у меня приступ головной боли.

В половине восьмого мы уже явились в Бед-Стай. Мне приходилось слышать об этом местечке в Бруклине, равно как и о его сомнительной репутации. Сейчас здесь было почти безлюдно. Расистски настроенные копы в Вашингтоне окрестили подобные районы «самоочищающимися духовками»: мол, закрыл дверцу, и гори там все синим пламенем! У Бабули Наны имеется свое определение в отношении властей и их программ по облагораживанию похожих кварталов: геноцид.

Маленький винный погребок рекламировал себя написанной от руки желто-красной вывеской: «ПЕРВАЯ УЛИЦА. ДЕЛИКАТЕСЫ И ТАБАК КРУГЛОСУТОЧНО». Заведение было закрыто. Вот и верь после этого рекламе!

Неподалеку от входа в погребок стоял припаркованный темно-бордовый фургончик. Окна в кузове затягивала серебристая фольга, а на борту красовался пейзаж «Лунный свет над Майами». Единственной живой душой, замеченной нами на улице, оказалась наркоманка, направлявшаяся куда-то нетвердой походкой, еле переставляя ноги.

Дом, в котором был замечен Шариф Томас, оказался обшарпанным двухэтажным, покрытым выгоревшим серым гонтом строением. Несколько окон по фасаду были разбитыми. Выглядел он так, словно был давным-давно проклят и брошен. Где-то внутри этого притона и находился Томас. Мы с Гроузом приготовились терпеливо ждать: не исключено, что здесь мог появиться и Сонеджи.

Я сжался на переднем сиденье, стараясь быть незаметнее. Над зданием красного кирпича трепыхался полуоторванный плакат с вызывающей надписью: «КОПА УБИЛИ. НАГРАДА 10 ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ». Плохой знак, но честное предупреждение.

Около девяти утра округа начала просыпаться и показывать себя во всей красе. Две пожилые женщины в рабочей одежде рука об руку направлялись к церкви.

Мне вспомнилась Нана и ее вашингтонские подруги. Сразу стало грустно, что уик-энд придется провести вдали от дома и семьи.

Девочка лет шести прыгала через скакалку. При этом я заметил, что использовала она для этого кусок электрического провода и выглядела какой-то вялой и апатичной.

Тоскливо было наблюдать за игрой этой крошки. Невольно закрадывалась мысль: какое же будущее ее ожидает? Есть ли у нее возможность хоть когда-нибудь выбраться отсюда? Я вспомнил о Дженни и Деймоне и представил себе, как расстроены они тем, что в субботу утром меня нет рядом. Суббота, это же целый праздник, папочка. Только в субботу и воскресенье мы, можем быть вместе.