Джонатан Келлерман - Он придет

– Прослушивание, – пропищал Ярослав, ткнув пальцем на вход в «Трубадур» и насмешливо оглядывая собравшихся. – Строители новой эры, доктор. Нью-эйдж! [40] Нью-эйдж (новая эпоха или новый век) – это не только направление в поп-музыке, популярное в 80-х, но и нечто вроде религии, адепты которой считают, что мир находится на пороге «великого преобразования» и наступления новой эпохи, которая должна прийти на смену современной культуре.

Мы вошли в зал, который был абсолютно пуст. Цветы Андре поставил в вазу. Передо мной расстилался простор полированного дубового пола в окружении беленых стен, на которых гроздьями висели фотографии всяких звезд и около-звезд с автографами. Я прошел в раздевалку с набором жестких белых одеяний, которые мне вручили, и появился оттуда, словно статист из какого-то фильма с Брюсом Ли.

Ярослав в основном помалкивал, позволяя своему телу и рукам говорить за него. Он поставил меня в центр студии и встал напротив. Слегка улыбнулся, мы отвесили друг другу поклоны, и он провел меня через серию разминочных упражнений, от которых у меня затрещали суставы. Да, многовато времени прошло!

Покончив со вступительными ката [41] В восточных единоборствах – формализованная последовательность движений, связанных принципами ведения поединка с воображаемым противником. , мы опять обменялись поклонами. Андре улыбнулся и перешел к тому, что стал вытирать мною пол. Под конец первого часа я чувствовал себя так, будто меня несколько раз пропустили через мясорубку. Каждое мышечное волокно болело, каждое нервное окончание трепетало в совершеннейшей муке.

Он неутомимо продолжал, улыбаясь и кланяясь, а иногда и испуская превосходно контролируемый пронзительный вопль, швырять меня туда-сюда, словно погремушку. К концу второго часа я уже не обращал внимания на боль – это был образ жизни, состояние сознания. Но когда мы остановились, тело опять дало о себе знать. Я тяжело дышал, скованный напряжением, моргая и щурясь. Глаза горели, залитые потом. Ярослав же выглядел так, будто только что закончил чтение утренней газеты.

– Потом залезьте в джакузи, доктор, пусть какая-нибудь цыпа сделает вам массаж с тонизирующим лосьончиком. И помните: тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться.

– Обязательно, Андре.

– Позвоните мне, когда я вернусь, через недельку. Я расскажу про Шандру Лейн и проверю, как вы занимались. – Он шутливо ткнул меня пальцем в живот.

– Заметано.

Ярослав протянул мне руку. Я потянулся, чтобы пожать ее, и тут же напрягся – вдруг он решил опять меня бросить.

– Йа, молодец! – сказал Андре. Потом рассмеялся и отпустил меня.

Пульсирующая боль подвигла меня к добродетели и аскезе. Пообедал я в ресторанчике, которым заправляли служители одного из квазииндуистских культов, похоже, давно уже предпочитающие Лос-Анджелес Калькутте. Приняла у меня заказ облаченная в белый бурнус девица с отстраненным взглядом и словно приклеенной улыбкой. У нее было личико капризного богатого ребенка, спаренное с манерами смиренной монашки, и она ухитрялась улыбаться, когда говорила, улыбаться, когда чиркала в блокноте, и улыбаться, уходя к стойке. Интересно, подумал я, а щеки у нее еще не болят?

Я прикончил полную тарелку рубленого латука, пророщенной фасоли, тушеных соевых бобов и расплавленного козьего сыра на лепешке чапати – по большому счету, ту же мексиканскую тостаду, только священную, – и запил все эти яства двумя стаканами ананасно-кокосово-гуавного нектара, импортированного прямиком из священной пустыни Мохаве [42] Пустыня Мохаве располагается на юге Калифорнии, всего где-то в сотне миль от Лос-Анджелеса. . Согласно счету, это удовольствие обошлось мне в десять долларов тридцать девять центов. Что объясняло улыбки.

Я как раз входил в свой дом, когда Майло подкатил на бронзового цвета «Матадоре» без опознавательных знаков.

– «Фиат» окончательно сдох, – объяснил он. – Я его кремирую, а пепел развею над нефтяными платформами напротив Лонг-Бич.

– Прими мои соболезнования. – Я взял у него историю болезни Бруно.

– Вместо цветов принимаются пожертвования на первый взнос за новую тачку.

– Пусть доктор Сильверман тебе ее купит.

– Я работаю над этим.

Майло дал мне почитать несколько минут, после чего спросил:

– Что думаешь?

– Никаких глубоких озарений. Бруно направили к Хэндлеру по решению департамента по надзору за условно осужденными после серьезной аферы с чеками. Хэндлер принимал его с десяток раз в течение четырех месяцев. Когда испытательный срок закончился, закончилось и лечение. Но на кое-что я все же обратил внимание – Хэндлер отзывается о нем в своих записях довольно доброжелательно. Когда Бруно начинал получать терапию, Хэндлер в своих заметках как раз распоясался вовсю, и все же про него – практически никаких обидных комментариев. Вот смотри: в самом-самом начале Хэндлер называет его «скользким жуликом». – Я перелистал несколько страниц. – Через пару недель отпускает шуточку насчет «чеширской ухмылочки» Бруно. Но после этого – как отрезало.

– А что, если они закорешились?

– С чего ты взял?

Майло сунул мне листок бумаги.

– Держи, – сказал он. – Глянь.

Это оказалась распечатка телефонной компании.

– Вот это, – детектив ткнул в обведенное карандашом семизначное число, – номер Хэндлера – домашний номер, не рабочий. А вот номер Бруно.

Оба номера перекрестно соединяла путаница линий, словно шнурки на высоком ботинке. За последние шесть месяцев таких соединений было множество.

– Интересно, угу?

– Очень.

– Есть и кое-что еще. Официально коронер заявляет, что определить время смерти Бруно невозможно. Мол, из-за жары внутри дома от обычных таблиц степени разложения проку ноль – с тем, что имеется, они не хотят рисковать и брать на себя ответственность за ошибку. Но я разговорил одного из молодых парней, и он слил мне кое-что не для протокола – есть предположение, что трупу от десяти до двенадцати дней.

– Как раз примерно то время, когда убили Хэндлера и Гутиэрес.

– Либо сразу перед тем, либо сразу после.

– Но как насчет иного почерка?

– А кто сказал, что человеку свойственно постоянство, Алекс? Честно говоря, есть различия между этими двумя случаями и помимо преступного почерка. В случае с Бруно все похоже на взлом. Мы нашли поломанные кусты под задним окном и вмятины от чего-то вроде стамески или долота на оконной раме – где когда-то была детская. Глендейлская полиция также считает, что они нашли два набора отпечатков подошв.

– Два? Может, Мелоди действительно что-то видела?

«Темные люди». Двое или трое.