Джонатан Келлерман - Он придет

Я приготовился к очередным слезам, но таковых не последовало. Горюющая мать смотрела на меня с выражением холодного мрачного вызова на лице. Словно хотела сказать: «Попробуй только замарать память моей малышки!»

Я отвернулся.

– Как вы думаете, уместно будет сейчас спросить про Хэндлера?

Прежде чем Ракель успела ответить, миссис Гутиэрес сплюнула. Принялась яростно жестикулировать обеими руками, возвысила голос и, судя по всему, разразилась целой чередой ругательств. Закончила она эту тираду, опять сплюнув.

– Нужно переводить? – спросила Ракель.

– Не утруждайтесь.

Я порылся в голове в поисках новых линий беседы. Обычно мой подход заключается в том, чтобы завести легкий, ничего не значащий разговор, обычную болтовню, а потом незаметно переключиться на прямые вопросы. Я был очень недоволен тем, как грубо и примитивно пришлось действовать в этот раз, но работать с переводчиком – это все равно что проводить хирургическую операцию в садовых рукавицах.

– Спросите ее, не может ли она еще что-нибудь сообщить, что поможет отыскать человека, который… в общем, сами сформулируйте.

Старая женщина выслушала вопрос и горячо ответила.

– Она говорит, что больше ничего. Что мир стал безумным местом, полным демонов. Что лишь демон мог сделать такое с Иленой.

– Muchas gracias, señora [72] Большое спасибо, сеньора ( исп. ). . Спросите ее, нельзя ли мне взглянуть на личные вещи Илены.

Ракель спросила ее, и мать глубоко задумалась. Осмотрела меня с головы до пят, вздохнула, поднялась и произнесла:

– Venga [73] Идем ( исп. ). . – И повела меня в глубь дома.

Пожитки, накопленные Иленой Гутиэрес за двадцать восемь лет жизни, уместились в несколько картонных коробок, засунутых в угол того, что в этом крошечном домике сходило за хозблок перед черным ходом. На задний двор вела застекленная дверь. Сквозь нее виднелось абрикосовое дерево, сучковатое и корявое, раскинувшее свои увешанные плодами ветви над гнилой крышей гаража на одну машину.

На противоположном конце прихожей располагалась спальня с двумя кроватями – обиталище братьев. С того места, где я присел на пол перед коробками, были видны кленовый комод и полки, сработанные из неструганых досок, подпертых шлакоблоками. На полках – дешевая стереосистема и скромная коллекция пластинок. Верх комода делили между собой блок «Мальборо» и стопка книжек в бумажных обложках. Одна из кроватей была аккуратно заправлена, другая представляла собой мешанину перепутанных простыней. Между ними располагалась единственная тумбочка с лампой на пластмассовой подставке, пепельницей и экземпляром журнала с полуголыми красотками на испанском языке.

Чувствуя себя несколько неловко от того, что сую нос в чужую жизнь, я придвинул к себе первую коробку и приступил к археологическим изысканиям.

К тому времени, как закончил с тремя коробками, я пребывал в далеко не самом веселом расположении духа. Руки покрылись слоем пыли, а голову переполняли образы погибшей девушки. Пока что не нашлось ничего существенного – лишь разбитые черепки прошлой жизни, которые в таких случаях обычно и выкапываются на поверхность. Одежда, до сих пор хранящая девичий запах, полупустые флаконы с косметикой – напоминания о той, что некогда пыталась скрыть какие-то свои изъяны, стремилась придать ресницам густоту и пышность, а волосам – обещанное рекламой сияние, любила покрывать блеском губы и хорошо пахнуть в нужных местах. Клочки бумаги с напоминаниями купить яйца в «Вонз» и вино в «Вендом»; другие криптограммы – квитанции из прачечной, корешки кредитных карточек на бензин; книги – их оказалось множество, в большинстве своем биографии и поэзия; сувениры – миниатюрная укулеле с Гавайев, пепельница из отеля в Палм-Спрингс, лыжные ботинки, почти полный диск противозачаточных таблеток, старые планы уроков, записки от директора школы, детские рисунки с дарственными надписями – и ни одного от мальчика по фамилии Немет.

На мой вкус, это больше напоминало разграбление могил. Теперь я более чем когда-либо понимал, почему Майло так много пьет.

Оставалось еще две коробки. Я взялся за них, работая быстрее, и уже почти закончил, когда воздух заполнил рев мотоцикла, который почти сразу же смолк. Задняя дверь открылась, в фойе послышались шаги.

– Какого хера…

Ему было лет девятнадцать-двадцать – низенькому, мощно сложенному, в пропотевшей коричневой майке, которая показывала всю его внушительную мускулатуру, в заляпанных смазкой штанах цвета хаки и рабочих ботинках, покрытых глубоко въевшейся грязью. Волосы, густые и нечесаные, свисали на плечи, подвязанные на лбу витым кожаным шнурком. У него оказались тонкие, почти нежные черты лица, что он тщетно пытался замаскировать, отпустив усы и бороду. Усы были черные и действительно богатые. Они низко нависали над губами и блестели, как соболиный мех. А вот борода представляла собой разве что скудный треугольничек под подбородком. Он походил на мальчишку, играющего Панчо Вилью [74] Один из наиболее харизматичных лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 гг. в школьной постановке.

На поясе у него висела связка ключей, и эти ключи зазвенели, когда он двинулся ко мне. Руки сжались во внушительные кулачищи, и на меня пахнуло машинным маслом.

Я показал ему свою полицейскую карточку. Он выругался, но остановился.

– Слышь, мужик, ваши тут уже были на прошлой неделе! Мы сказали вам, что ничего не… – Тут он остановился и уставился на содержимое картонных коробок, разбросанное по полу. – Блин, вы во всем этом уже тоже копались! Да я только все обратно упаковал, чтобы в «Гудвил» [75] Благотворительная организация, занимающаяся, в числе прочего, сбором подержанных вещей для неимущих. отнести!

– Просто повторная проверка, – дружелюбно сказал я.

– Угу, и когда вы научитесь, блин, всё с первого раза делать?

– Я скоро закончу.

– Ты уже закончил, мужик. Вали отсюда.

Я поднялся:

– Дайте мне несколько минут, чтобы все убрать.

– Вали, я сказал! – Он ткнул большим пальцем на заднюю дверь.

– Я пытаюсь расследовать смерть твоей сестры, Энди. Хуже не будет, если ты станешь сотрудничать.

Он подошел еще на шаг. Я заметил, что пятна машинной смазки у него еще и на лбу, и под глазами.

– И никаких тут «Энди» со мной, мужик. Это мой дом, и здесь я мистер Гутиэрес. И не надо мне гнать всю эту пургу насчет расследования. Вы, ребята, и не думаете ловить того гада, который сделал это с Иленой, потому что вам на это совершенно насрать. Врываетесь в дом, роетесь в личных вещах, обращаетесь с нами как с какими-то холопами… Иди на улицу и ищи того гада, мужик! Будь это Беверли-Хиллз, его давно поймали бы, если б он сделал это с дочерью какого-нибудь богатенького парня!