Джонатан Келлерман - Он придет

– Нет.

– Я тоже. Не надо быть доктором, чтобы понять – не та это ситуация. Я говорю это Тоулу. Все ему объясняю. Говорю, док, эта работа для одиночки. Обычно я беру на эту вакансию какого-нибудь студента из ЛАУ – им теснота не помеха. У меня есть и другие здания, говорю ему. В Ван-Найсе, парочка в Кэнуга-Парке – там больше подойдет для семейных. Дайте, говорю, позвоню своему человечку в Долине, пусть проверит – посмотрим, чем тут можно помочь.

Тоул говорит, мол, нет, нужен именно этот комплекс. Девочка, мол, уже записана в школу в этом районе, переводить ее будет травматично – он доктор, он знает. Я говорю: «Но, доктор, нельзя, чтобы в таком месте дети шумели! Жильцы в основном холостяки, многие любят поспать подольше». Он говорит: «Я гарантирую, что ребенок хорошо воспитан, шуметь не будет». Я себе думаю: как так, если ребенок не шумит, значит, с ней что-то не то – а тут приходите вы, и все становится ясно.

Я пытался от него отбрыкаться, а он жмет и жмет! Прилип как банный лист. Моей жене он нравится, она меня просто убьет, если я его обломаю, так что я говорю – о’кей. Он назначает мне встречу, показывается с этой теткой и ребенком. Я только глаза выпучил. Прошлым-то вечером я обо всем этом особо не думал – решил, что он просто натягивает эту телку, вот и строит из себя Альберта Швейцера. Я ожидал увидеть что-то классное, с сиськами и прочим. Какую-нибудь фигуристую актрисульку – короче, сами понимаете. Он, конечно, уже мужик немолодой, но классно выглядит, всё при нем, точно? Так вот, входит он с ней и девчонкой, и я думаю: в какой степи он их откопал? Реальные деревенщины. Мать со шрамом на башке, курит больше меня – что само по себе фокус; ребенок, как я уже говорил, явно малость тю-тю, просто пялится в пространство. Хотя тут он не соврал – ни звука. Молчит в тряпку. У меня сразу возникают сомнения, что она справится с этой работой, но что я могу поделать – я уже пообещал. Короче, взял ее все-таки. Ничего плохого сказать не могу – не отлынивала, старательная, хотя училась очень медленно. И никаких жалоб насчет ребенка. В общем, работает она себе потихонечку несколько месяцев, а потом вдруг выкидывает фортель: оставляет мне весь этот хлам и прихватывает с собой, похоже, кусков на пять арендных чеков – теперь надо поднимать всю бухгалтерию, просить жильцов отозвать их и выписать новые… Да еще и прибраться здесь, нанимать кого-то другого… Нет уж, господа, – больше никаких любезных одолжений от Марти! Ни докторам, ни кому-то еще.

Он воинственно сложил руки на груди.

– Не знаете, куда она могла податься? – спросил я.

– Если б знал, то стоял бы тут, калякая с вами?

Он вошел в спальню. Она была столь же унылой, какой я ее запомнил.

– Только посмотрите на это! Ну разве можно в таких условиях растить детей? У меня трое, и у каждого своя комната – у них там телики, книжные шкафы, игровые приставки, всякое такое добро… Как детский ум может расти в таком месте?

– Если она даст о себе знать или вы узнаете, где она, вам не трудно будет позвонить? – Я вытащил свою старую визитку, перечеркнул номер и вписал вместо него домашний.

Он бросил на нее взгляд и засунул в карман. Проведя пальцем по верху комода, показал мне комочки пыли. Брезгливо стряхнул их на пол.

– Фу, какая гадость… Ненавижу грязь. Я люблю, чтобы все было чисто, понимаете? В моих квартирах всегда чистота, я на уборке не экономлю. Здоровье жильцов у меня на первом месте.

– Так позвоните?

– Конечно-конечно. И вы тоже, если что, ладно? Я бы не возражал найти мисс Бониту – получить обратно свои чеки и заодно оторвать ей башку. – Он порылся в кармане, вытащил зажим-крокодил для денег и вынул из него перламутровую визитку, на которой было написано: «М и М, коммерческая и жилая недвижимость, Мардук И. Минасян, президент». Внизу – адрес в Сенчури-сити.

– Спасибо, мистер Минасян.

– Марти.

Продолжая инспектировать комнату, выдвигая ящики и покачивая головой, он наклонился, чтобы заглянуть под кровать, которую Бонита Куинн делила со своей дочерью. Что-то там нашел, встал, оглядел находку и сразу бросил в металлическую корзину, куда она со стуком упала.

– Ну и бардак…

Я заглянул в корзину, увидел, что он выбросил, и вытащил оттуда.

Это была «сушеная голова», которую Мелоди показывала мне в тот день, что мы провели на пляже. Я положил ее на ладонь, и глазки-бусины уставились на меня в ответ, блестящие и злобные. Большая часть синтетических волос выпала, но несколько черных прядок по-прежнему торчали из макушки над оскаленной физиономией.

– Это мусор, – сказал Минасян. – Она вся в пыли. Выбросьте.

Я прикрыл рукой детскую драгоценность, теперь более чем уверенный в том, что гипотеза, выработанная мной в самолете, была правильной. Что нужно действовать быстро. Я положил жутковатую голову к себе в карман, улыбнулся Минасяну и вышел.

– Эй! – крикнул он мне вслед. А потом пробормотал что-то вроде: «Доктор, а тоже шизик!»

Пересмотрев запланированный маршрут, я вырулил обратно на автостраду и направился к востоку, мчась как сумасшедший и надеясь, что дорожный патруль меня не заметит. Конечно, у меня в кармане лежало удостоверение консультанта Департамента полиции Лос-Анджелеса, но я сомневался, что оно меня выручит. Даже полицейским консультантам не позволяется метаться из ряда в ряд на восьмидесяти милях в час.

Мне повезло. Движение оказалось не слишком плотным, гвардейцев асфальта нигде не было видно, и около часа дня передо мной замаячил указатель съезда на Сильвер-лейк. А через пять минут я уже взлетал на крыльцо дома Гутиэресов. Оранжевые и желтые маки поникли, страдая от жажды. На крыльце было пусто. Оно скрипнуло, когда я вступил на него.

Я постучал в дверь. Открыла Круз Гутиэрес, держа в руках вязальные спицы и ярко-розовую пряжу. Мое появление ее, похоже, не удивило.

– Si, señor?

– Мне нужна ваша помощь, сеньора.

– No hablo ingles.

– Прошу вас! Я знаю, что вы понимаете достаточно, чтобы помочь.

Темное круглое лицо было бесстрастно.

– Сеньора, на кон поставлена жизнь ребенка! – Не знаю, на что рассчитывал, но я вложил в эти слова весь пыл, на который был только способен. – Una niña. Семи лет – siete años . Она в опасности, ее могут убить! Muerta – как Илену!

Я дал ей усвоить сказанное. Покрытые старческой «гречкой» руки крепче сжались вокруг голубых спиц. Она отвернулась.

– И как еще одного ребенка – мальчика по фамилии Немет. Ученика Илены. Он ведь погиб не при несчастном случае, так ведь? Илена знала это. Именно это знание ее и погубило.

Она положила руку на дверь и стала ее закрывать. Я придержал ее, упершись ладонью.

– Я сочувствую вашей потере, сеньора, но, смерть Илены обретет смысл, если только предотвратить дальнейшие убийства. Если только остановить новые смерти. Прошу вас.