Анджей Пшипковский - Одержимые

— Что ты говоришь, дорогая? — Он подвинулся к Монике и сжал ее влажную ладонь. — Уже скоро Ле-Бурже, держись. Там тебе помогут, чтобы ты как можно скорее попала домой. Мы уже на автостраде, которая ведет прямо в аэропорт. Успокойся, прошу тебя.

Вдруг до нее дошло, что Рико уж слишком спокоен, словно его ничто не волнует. Неужели ее несчастье не трогает его? Она хочет об этом спросить, но понимает, что такой вопрос не имеет смысла. Да и что значит в этой ситуации Рико? Неожиданно у нее закололо в сердце при воспоминании о пощечинах, которые он ей отвесил, вышвырнув из машины по дороге на обед, который они так и не съели. Она помнит тогдашнюю свою ненависть к нему и начавшееся тогда любовное безумие. Снова слезы навертываются на глаза. Ведь эти ее дурацкие переживания — ничто по сравнению с несчастьем, которое на нее свалилось. Это хорошо, что она одна вернется в Милан. Она должна бороться за отца и найдет людей, которые ей в этом помогут.

Ле-Бурже утопает в огнях, которые отражаются в сверкающих лаком автомобилях и в блестящих от дождя асфальтовых покрытиях дорог и тротуаров. И хотя уже два часа ночи, но вокруг полно людей. Желтый «Мерседес» останавливается перед главным входом.

— Подождите, пожалуйста, — говорит Рико водителю и сам достает сумку Моники из багажника.

Он берет девушку за руку и уверенно ведет ее, никого не спрашивая, по дороге. Наконец толкает какую-то дверь и говорит человеку в мундире, который при виде их встает:

— Это мадемуазель Моника Пирелли, дочь похищенного в Милане сенатора. Она была в отъезде и ничего не знала о несчастье. Можете ли вы ей помочь как можно скорее добраться домой?

Полицейский наклоняется и откуда-то вынимает фотографию. Да, это она, все детективы в аэропорту имеют при себе такую фотографию.

— Прошу садиться, мадемуазель, прошу садиться, месье. Извините, как ваша фамилия?

— Вы меня простите, у меня нет времени, мадемуазель Пирелли остается под вашей опекой. — Рико коснулся рукой щеки Моники и толкнул входную дверь.

Полицейский не двинулся с места, он лишь взял микрофон и сказал:

— Проверь документы и запиши данные брюнета, который только что вышел от меня… Нет, нет, задерживать его не надо. Честно говоря, — обратился он к Монике, — полиция нескольких европейских стран порядочно поволновалась из-за вас в последнее время. Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

— Я хочу как можно скорее вернуться домой. Больше мне ничего не нужно.

— Конечно, конечно, это понятно, мы вам сейчас поможем. Жаль, что у меня сегодня дежурство, а то бы я лично посадил вас в самолет. Но сейчас придет комиссар, он это сделает не хуже меня.

Моника сидела как парализованная. Она дословно запомнила содержание переданного в полночь сообщения. Там не было ничего сказано о месте похищения. А Рико минуту назад представил ее: дочь похищенного в Милане сенатора… Выходит, он знал? Знал о похищении и скрывал от нее? Беззаботный, довольный собой? И быстренько поехал в отель, чтобы выспаться перед конференцией?

— Мадемуазель Пирелли? — Перед ней стоял симпатичный мужчина. — Прошу в мой кабинет, там вам будет удобней.

Как раз в этот момент от аэропорта отъехал желтый «Мерседес».

— Ну и службисты же эти французы, — засмеялся Рико, — все данные моего паспорта записали…

— И к тому же номер этого такси, — добавил водитель. — Брюссельская регистрация, у них будет дополнительная работа. А теперь куда?

— Метро Сен-Дени. Там отдашь машину и можешь быть свободен…

Полчаса спустя Моника заняла место в самолете, вылетающем в Цюрих. Так быстрее всего можно было добраться до Милана. В восемь утра самолет швейцарской авиакомпании приземляется в аэропорту Линате. Монику уже ждет машина и вежливое приглашение министра внутренних дел позавтракать с ним.

Моника измучена и подавлена.

— Есть ли какие-нибудь вести об отце? — спрашивает она сопровождающего ее мужчину.

— К сожалению, нет. Даже террористы не сделали никакого нового заявления.

— А что было в предыдущем?

— Заявили о том, что сенатор предстанет перед народным трибуналом.

— В чем его обвиняют?

— Прошу меня извинить, но я политикой не занимаюсь. Какие-то обвинения политического характера, точно не помню. Вы скоро все узнаете.

Министр очень любезен, выражает ей свое сочувствие, уверяет, что задействованы все органы общественного порядка и безопасности, что операция проводится во всех уголках республики. Моника может не сомневаться — они сделают все, что в их силах, чтобы спасти отца для страны и для близких.

Моника давно знакома с министром. Он навещал ее отца еще в старой квартире в центре города, когда она была ребенком. Один из тех, кто довольно рано сделал карьеру. Способности и умение приспосабливаться позволяют ему в зависимости от обстановки переходить с одного правительственного поста на другой. Его фамилия часто упоминалась в разговорах отца.

— Прошу вас, съешьте что-нибудь, синьорина Моника. — Министр показывает на блюда, но у Моники нет желания ни есть, ни вести разговоры.

Она знает, что не сможет отказать ему и расскажет обо всем, что он только пожелает узнать, ибо речь идет о жизни отца, а это самое главное.

— Я просто потрясена, господин министр, прошу меня извинить.

— Это понятно. И все же я хотел бы позаботиться о вас, это моя обязанность. Я хочу подчеркнуть, что не по службе, а исключительно из-за дружеских чувств, связывающих меня с вашим отцом, ведь я имею честь работать с ним в течение многих лет.

Моника пьет кофе маленькими глотками, раздумывая над тем, расскажет ли ей министр о деталях похищения. И сама задает первый вопрос.

— Из дома, — слышит она ответ. — Приехала машина «скорой помощи», и через минуту вынесли на носилках вашего отца. На входной двери следов взлома нет. Похоже, что дверь он открыл сам. Вначале мы предположили, что дверь открыл кто-то другой, думали, что вы… Мы были страшно обеспокоены вашим отсутствием.

— Невезение, — говорит Моника. — Надо же, именно тогда я решила уехать. Если бы это можно было предвидеть…

— Преступники были прекрасно информированы. Они знали, что вас нет дома. Вероятно, вели наблюдение.

Моника кивнула головой. Они также знали, каким образом можно попасть в дом, чтобы не вызвать подозрений. Отец никогда не открывал дверь, если не знал, кто пришел. Выходит, он открыл знакомому?

— Отец уже много лет не пускал в дом незнакомых, значит…

— Выходит, он всегда так поступал, понимаю. Синьорина Моника, не могли бы в нашем разговоре принять участие два моих сотрудника? Само собой разумеется, это не имеет ничего общего с допросом, но мы хотели бы выяснить некоторые обстоятельства.

— Пожалуйста. Вы напрасно оправдываетесь, господин министр. Мне нечего скрывать, ведь дело касается моего отца.