Мария Воронова - Идеальная жена

Он пожал плечами.

– Я же в школе смеялась над тобой.

– Я этого не помню, Лель.

– Смеялась. Но я считала тебя гордым человеком.

– Я и есть такой.

– Да? Зачем же тебе теперь уцененка, бэ-у?

Стас поморщился.

– Помнишь такое слово из старых книг «порченая»? Вот я теперь такая.

– Ты дура, что ли, Леля?

– Даже мама со мной через силу разговаривает. Вроде жалеет, а все же чувствуется, что она будто брезгует мной. Но она мама, а ты-то чего время тратишь?

Стас осторожно взял ее за руку:

– Ты говоришь так, будто ты вещь, а ты человек и не можешь быть ни бэ-у, ни уцененкой.

Леля осторожно высвободила руку:

– Ладно, извини. Не нужно было поднимать эту тему.

– Наоборот. Я хотел притвориться, что ничего не знаю, просто думал, что тебе так будет приятнее.

– Я предпочитаю искренне.

– Ты права. Ты думаешь, что я был в тебя безнадежно влюблен в школе и так хотел обладать тобой, что теперь подбираю из грязи, так, что ли?

– Типа того.

– Это неправда, Лель. Ты ни в какой не грязи, а просто сильно пострадала.

Она усмехнулась.

– Ты один так считаешь.

– Ты знаешь, что я никогда не любил примыкать к большинству.

– Да, это я помню.

– Все наладится, Лель. Любые раны заживают.

– У живых, наверное, да. Только я чувствую себя мертвой.

Они вернулись во двор. Стас снова сел на качели и стал ждать.

Лели не было долго, так что он успел испугаться, что она совсем не выйдет, обидевшись на его молчание.

Но он действительно не знал, что ей сказать. У мужиков проще, пока дышишь, ты жив, а у женщин, наверное, все иначе.

На мужчину напали, избили, так он отряхнулся и пошел, и забыл об этом, как только перестали болеть ребра. И никто не считает его человеком второго сорта, не называет порченым. Ну отлупили, бывает, дело житейское.

Притом парень обычно получает за дело, а женщина – только за то, что она женщина. Да, официально не виновата, но жених бросает, а родная мать разговаривает через губу.

Наконец Леля вышла с газетным свертком в руках.

– Еле нашла среди форменных рубашек, – сказала она, – не «Монтана», но все же получше того, что на тебе.

– А это точно удобно?

– Конечно. Папа был бы рад, он к тебе очень хорошо относился.

Стас прищурился, вспоминая себя тогдашнего. Волосы до пояса, драные джинсы, наглый взгляд, вечная сигарета… К чему из этого мог хорошо относиться настоящий адмирал?

– Ты врешь, Леля.

– А вот и нет. Когда тебя выгнали из дому, он сказал, что ты мужик и чтобы я к тебе присмотрелась.

– А что ж ты не присмотрелась?

Леля развела руками.

Стас посмотрел вверх и в окне ее кухни заметил женский силуэт, но, возможно, ему просто показалось.

– Ты торопишься? – спросила Леля.

– Нет.

Они сели на скамейке возле клумбы, на которой росли анютины глазки и другая цветочная мелочь.

Стас снова взял Лелю за руку.

– Хочешь, я тебе стихотворение прочитаю?

– Твое?

– Нет. Гумилева. Вот послушай:

Леля пожала плечами.

– Видишь? Пройдет время, и ты изменишься.

– Допустим.

– Лель, ты живая, даже если и не чувствуешь себя живой, а значит, заживет потихоньку.

Она улыбнулась:

– В одном ты, наверное, прав. Жизнь все равно идет, даже если идет совсем не так, как хочется.

Ирина проснулась в три часа ночи от странного чувства в животе. Боль – не боль, но какое-то вздутие и дискомфорт в желудке. «Фу, как бабка старая», – вздохнула она, решив, что вечером зря поела чернослива.

Она повернулась на правый бок, свернулась калачиком, и сразу стало легче, все успокоилось, и Ирина заставила себя уснуть, потому что утром предстоял суд над Тиходольской, и она хотела если не отлично выглядеть, что на таком сроке беременности уже проблематично, но по крайней мере иметь ясную голову.

Встав утром, она не сразу вспомнила о ночной неприятности, пока не сварила кашу и не поняла, что не может проглотить ни ложки. Мысль о еде вызывала настоящий ужас.

Она испугалась, что вся семья чем-то отравилась, но Егор с Кириллом чувствовали себя отлично и уписывали завтрак за обе щеки. Глядя, как едят муж и сын, Ирина сначала умилилась, а потом ее вдруг стошнило, она еле успела добежать до туалета.

Вторая волна токсикоза, что ли, началась? Как некстати…

Но после рвоты стало легче, прошли дурнота и боль в желудке, и Ирина уверилась, что во всем виноват чернослив, который незачем есть, пока тебе не исполнится сто лет.

Кирилл часто выручал ее с Егором, но сегодня сын вдруг попросил, чтобы она сама отвела его в садик.

Ирина удивилась, потому что Егору вообще больше нравилось ходить с Кириллом, из которого детство еще до конца не выветрилось, и с ним можно было по дороге совершить много интересных подвигов, не поощряемых строгой мамой.