Маргарет Марон - Дочь бутлегера

— Но листовка и должна выглядеть так, правда? — спросил Лютер.

Я поняла, к чему он клонит. Если я действительно опустилась до такой подлости, естественно, я должна была позаботиться о том, чтобы все отрицать. Поэтому я сделала все так грубо, чтобы казалось, будто кто-то подправил письмо без моего ведома. В этом случае меня нельзя будет обвинить в грязной избирательной тактике, и в то же время я смогу донести свое пожелание.

— Где вы это взяли? — спросила я.

— Листовки были положены в почтовые ящики всех подписчиков «Ньюс энд обсервер» Мейкли, — мрачно ответил Паркер.

— О боже, — простонала я. — Так, давайте посмотрим. Когда подписывается в печать еженедельная «Мейкли уикли»?

— В четверг в полдень. — Лютер сверился с часами. — Четыре с половиной часа назад.

— Лютер, клянусь всем святым, я ничего не знаю об этом. Мне помогает вести кампанию моя невестка. Дайте мне переговорить с ней, а затем, если захотите, мы встретимся завтра утром в редакции «Леджера» и попросим Линси Томаса напечатать опровержение, хорошо?

Такое решение не устраивало обоих, но ничего лучше мы придумать не смогли.

По крайней мере, к моменту расставания Лютер снова называл меня по имени.

Когда я вернулась в контору, Шерри уже закрыла свой компьютер чехлом и приготовилась уходить.

— Весь последний час с тобой пытается связаться Минни, — сказала она, протягивая мне оставленные по телефону сообщения.

— Охотно верю.

— Мистер Джон Клод и Рэйд…

— А, Дебора, — окликнул меня появившийся в дверях своего кабинета Джон Клод. — Не могли бы вы уделить несколько минут нам с Рэйдом?

Шерри тактично удалилась, и я прошла в кабинет Джона Клода. На письменном столе лежало несколько экземпляров той мерзости, которую только что показал мне Лютер Паркер, а лица Джона Клода и Рэйда были искажены от гнева.

— Это просто бессовестно, — сказал Джон Клод.

— От этой гадости воняет, — подхватил Рэйд.

— Так, подождите-ка, — сказала я, — неужели вы решили, что я имею к этому какое-нибудь отношение?

— Разумеется, нет! — отрезал Джон Клод.

Рэйд протянул мне джин с тоником, причем джин он плеснул очень скупо, как в те времена, когда я еще употребляла спиртное.

— Джон Клод считает, что это дело рук людей Гектора Вудлифа.

Гектор Вудлиф прошел во вторник первичные выборы безальтернативным кандидатом от Республиканской партии, однако одержать победу в ноябре он мог лишь в том случае, если кандидат-демократ умрет или окажется обвинен в серьезном преступлении.

— Судя по твоим словам, ты отдаешь свой голос не за Гектора Вудлифа, так? — спросила я Рэйда.

— Я больше склоняюсь к мнению, что тут поработали люди Лютера Паркера.

— Что?

— Глупость, — пробормотал Джон Клод.

— Вовсе нет! — возразил Рэйд. — Задумайся, Дебора. Этот бред наносит тебе гораздо больше вреда, чем ему. Листовки выставляют тебя неприкрытой расистской.

Подумав, я покачала головой.

— Нет. Тут что-то не сходится. Если Паркер действительно способен на подобную низость, не лучше ли было сделать это поближе к выборам, чтобы получить максимальный эффект?

— Я не говорил, что это дело рук самого Паркера. Я имел в виду его людей.

— Нет, — повторила я. — Меньше десяти минут назад я говорила с Паркером на лестнице дворца правосудия, и он обвинил меня в том, что я распространяю эти листовки. Прокурор Лютер неплохой, но он ни разу не пытался участвовать в спектаклях нашего любительского театра. Он действительно считал, что за листовками стою я — или, по крайней мере, кто-то из моего окружения.

Джон Клод недовольно поморщился.

— О нет, только не это.

— Кажется, мне удалось его убедить. — Отпив большой глоток джина с тоником, я опустилась на диван, обтянутый синей кожей, и просмотрела листки с сообщениями. В основном это была Минни. — Я сегодня же переговорю с Минни. А Лютеру я предложила завтра утром встретиться в редакции у Линси Томаса, чтобы составить совместное заявление для печати.

Джон Клод грустно покачал головой.

— Боюсь, Рэйд прав. Эта стряпня причинит вред не столько Паркеру, сколько тебе.

За ужином мы с Минни и Сетом пришли к такому же выводу.

Я приехала к ним в современный дом, построенный на северо-западном конце участка Граймса — который до сих пор назывался так, несмотря на то что папа купил его на распродаже еще в начале шестидесятых, когда хлопок, основная сельскохозяйственная культура Северной Каролины, получил двойной удар от полиэстера и вредителя-долгоносика. Посевные угодья распродавались по дешевке, но даже если бы за участок Граймса просили дорого, отец все равно купил бы его, поскольку он граничил с его землями. Папа отдал участок Сету в качестве свадебного подарка, и Сет с успехом выращивал на нем табак, сладкий картофель и сою.

Минни уже за сорок: возраст достаточный для того, чтобы принимать людей с их недостатками, при этом она понимает, какое наслаждение приносят скандальные сплетни. Ее сильно обеспокоила потенциальная опасность гнусных листовок, и она отправила детей в Коттон-Гроув за пиццей, чтобы нам не мешали телевизоры и музыка.

— Боюсь, как бы опровержение в «Леджере» не придало делу ненужной огласки, — заметила Минни.

— Кажется, у меня нет выбора, — сказала я, принимая от Сета чашку с дымящимся кофе.

— Нет, — вздохнула Минни. — Но пока что о листовках почти никому не известно. Я обзвонила весь округ. Их распространяли только в Мейкли.

Всесторонне обсудив вопрос, мы подготовили текст заявления, и к этому времени мои племянники и племянницы вернулись домой.

Проезжая через Коттон-Гроув домой в Доббс, я оказалась рядом с опрятным домиком на краю города, в котором когда-то жили мой брат Уилл и Триш. Было еще довольно рано, только начинало темнеть; и все же сквозь густые заросли я увидела свет в окне гостиной Триш.

Я так резко дала по тормозам, что ехавший за мной пикап едва не врезался мне в зад. Ну и черт с ним. Разговор с Триш о Дженни Уайтхед по крайней мере отвлечет меня от мыслей об избирательной кампании.

Бывшая жена Уилла является вице-президентом отделения банка в Доббсе, через который я веду свои дела, поэтому мы с ней регулярно встречаемся. Наши отношения остались достаточно дружескими, однако после смерти матери я ни разу не была у Триш дома.

Мама была олицетворением того, что называют «хорошей женщиной» (в отличие от «отличной старухи»), хотя перед самой ее смертью я обнаружила, что под внешней невозмутимостью в ней скрывается прожилка чертовщинки. Большую часть времени мать сдерживалась, но когда она давала себе волю… В общем, именно эта чертовщинка во время войны утащила мать в Голдсборо, а затем заставила ее выйти замуж за овдовевшего бутлегера с ватагой мальчишек, оставшихся без матери.