Руслан Белов - Сердце дьявола - 2

Тем временем мы подошли к дому. По широкой мраморной лестнице Худосоков провел нас в костюмерную - большую комнату, по всему периметру которой располагались старинные шкафы с зеркальными дверцами; в них находились новехонькие одежды многих исторических эпох. Примерив тюрбаны, треуголки, цилиндры перед зеркалами и вдоволь насмеявшись друг над другом, мы оделись в привычные нам джинсы и толстовки и прошли в просторную столовую. На высоких ее стенах, украшенных старинными светильниками, висели потрескавшиеся портреты строгих стариков и дам преклонного возраста, под ними стояли на страже никелированные рыцарские доспехи в сборе. Большой любитель живописи, я спросил Худосокова, кто изображен на портретах и чьей они кисти.

- Рембрандт, Гойя, Веласкес... - ответил он, слегка улыбнувшись. - А изображенных персон вам стыдно не узнать...

И начал тыкать в портреты пальцем:

- Это Александр Македонский, это Нострадамус, это Легран, известный антильский пират, это Витторио Десклянка... На втором этаже другие портреты людей и животных, в телах которых пребывали ваши души... Как-нибудь я покажу их тебе...

- Да-с... - только и сказал я, оторвав взгляд от рыцарей и портретов. Ад у вас, надо сказать, на все сто...

- В аду всё должно быть... - сказал Худосоков, поджав губы. - Абсолютно все. Оскар Уайльд как-то воскликнул: Не получать того, что хочешь? Что может быть хуже!!? Только получать все, что хочешь!

Подивившись начитанности записного убийцы, мы уселись за длинный стол, покрытый накрахмаленными белоснежными скатертями. Не успел я осмотреться, как передо мной возникли большое блюдо с телятиной, языками и прочей мясной и овощной всячиной, бутылка красного десертного вина и хрустальный фужер. Поставила все это на стол изящная белоснежная ручка. Поразившись ее красотой, я обернулся и увидел... Ольгу! Увидел и содрогнулся: это была настоящая Ольга, а не ее копия. Это она загорала на берегу в виду яхты!

- Ты... ты умерла!!? - воскликнул я.

- Да нет, как видишь! - прыснула девушка. Она была в обтягивающем бархатном вечернем платье с глубоким вырезом. Волосы ее были собраны в пучок на затылке, в ушах сверкали крупные бриллианты, бриллиантовый же кулон нежился в ложбинке между грудями.

- Эта девушка из колодца, ты с ней в Центре познакомился, - сказал Ленчик, пристально посмотрев на Ольгу. - А Юдолина твоя жива и здорова... Ее, кстати, ты можешь увидеть, если, конечно, захочешь...

А Ольга-Из-Колодца, поправив лежащие передо мной приборы, вышла из столовой и через минуту вернулась с тарелками для Баламута и Бельмондо. Вино для них принес сам Худосоков. Поставив бутылки, он поблагодарил Ольгу и неуловимым движением подбородка отправил ее прочь.

- Я попросил оставить нас одних, - ответил Худосоков на мой недоуменный взгляд. - Не надо никому слышать то, о чем мы будем говорить. Давайте, ешьте, пейте, а потом начнем говорить.

- А ты, что, сам не ешь?

- Мы же в аду, Женя! А в аду есть и пить вовсе не обязательно...

- И нам, что ли, тоже? - изумился Баламут.

- Конечно... Но для приятности адского существования земные ритуалы и привычки вовсе нелишни. Так что не обращайте на меня внимания и кушайте, а я тем временем позволю себе расширить ваши познания об Аде.

- Валяй! - сказал я и с воодушевлением принялся опустошать свою тарелку.

- Здесь в некотором роде все наоборот, - утонув в кресле, начал рассказывать Худосоков. - Например, здесь вы можете приглашать к себе в гости не друзей, но лишь врагов...

- Приглашать врагов!? Зачем? - изумился Бельмондо.

- Видите ли, здесь можно вечно досаждать тем людям, которые в прожитой жизни досаждали вам... Человек, отягощенный злом, здесь беззащитен. Так же, как там, в жизни, беззащитен человек, отягощенный добром.

- А те люди, которым я досаждал и, о, боже, гадил, могут здесь гадить и досаждать мне? - спросил я, явственно вспомнив некоторых своих знакомых, которые сочли бы за счастье изо дня день заниматься распиловкой моей души при помощи неразведенной двуручной пилы.

- Они могут пригласить тебя в гости, - проговорил Худосоков, пригвоздив меня к спинке кресла холодным взглядом. - Если узнают, что ты здесь.

Глядя на него, я вспомнил, что у Ленчика нет одной ступни, и что оторвана она была взрывом брошенной мною гранаты. А Ленчик, насладившись моим замешательством, тронул губы презрительной усмешкой и продолжил:

- Но ты, Черный, не беспокойся, ногу отпиливать я тебе не буду. Здесь, в аду, подсчет бабок как в преферансе - меньшая "гора" списывается... Но не исключено, что некоторые твои знакомые найдут тебя и скормят акулам, рассмеялся Худосоков. - Времени-то у них не меряно!

Огорошенные полученными знаниями, мы продолжили трапезу. И я, и Коля, и Борис делали это автоматически - каждый из нас думал, что издевательства над Худосоковым и его пособниками надо, пожалуй, прекратить. А то ведь отпишут, сволочи, куда надо, и позовут нас на рыбалку и пионерский костер с четвертованием эти бесчисленные студентки-практикантки и завистники, которым, ох, есть, что нам предъявить... И не только предъявить... На двуручную пилу и наживку для акул-людоедов мы, вероятно, не потянем, но личико оплеванное скалкой набьют, это точно...

- Да ладно вам переживать! - прервал наши неприятные мысли Ленчик. - Не беспокойтесь! Своих закладывать у нас не принято.

И, взяв со стола серебряный колокольчик, пару раз им звякнул. Тотчас же в комнату влетел дон Карлеоне с подносом, уставленным старинными винными бутылками. Руки его слегка подрагивали, глаза испуганно бегали по лицам Баламута и Бельмондо.

- Бургундское трехсотлетней выдержки, - похвалился Худосоков, когда мы начали рассматривать откупоренные новоявленным виночерпием бутылки. - Пить его надо с трепетом.

Наставнический тон Худосокова, задел Баламута, и он сделал, то, что мог сделать только Баламут: он раскрутил бутылку и мигом отправил ее содержимое в желудок. Ноль целых восемь десятых литра драгоценного вина водоворотом в десять секунд - это, конечно, редкостный аттракцион; мы с Бельмондо покачали одобрительно головами и принялись за гуся, оккупировавшего стол с помощью таинственно улыбавшейся Ольги.

Поев и опустошив бутылки, наша компания перешла в курительную комнату и расселась там в тяжелых кожаных креслах. Ольга принесла коньяк, и ласково пощекотав меня за ухом, исчезла. Худосоков раздал нам по сигаре, переключил верхний свет на нижний и утонул в своем кресле.

- Ты что-то говорил о настоящей Ольге... - вспомнил я.

- А, пустое! - ответил мне Ленчик. - В той жизни ты был влюблен в нее по уши, и она была на двадцать лет, кажется, моложе... И это тебя постоянно мучило... А здесь, в аду, она на двадцать лет тебя старше. И по уши в тебя влюблена. И разыскивает повсюду. А влюбленное сердце, ой, чуткое, оно! Найдет, чувствую, ох, найдет и призовет в свой пленительный альков... И что будет! Представь себе шестидесятипятилетнюю Ольгу. Очень, знаешь такая животрепещущая картина - одиночные волоски на щеках и подбородке, черные точечные угри на губах (не найденные и не уничтоженные по причине слабого зрения) седые волосы, сухая грудь, грудь, полная неимоверной, к тебе Евгений Евгеньевич, любви... И еще представь фиолетовые волосы, подтянутое мраморное лицо, черные очки, чтобы не было видно уставших глаз, немножко артрита, немножко остеохондроза, немножко вазелина и очень, очень много любви к тебе, Евгений Евгеньевич... Или...