Сэйси Ёкомидзо - Белое и черное

Потом появился Судо Тацуо. Разумеется, он знал о существовании Хибики. Знал — и все же хотел ее. Дзюнко страшно мучалась, но, в конце концов, порвала со своим седовласым покровителем и умчалась к молодому-сексапильному (воспользуемся выражениями анонимного письма). Хибики же тогда продемонстрировал щедрость натуры и выдал ей на прощание приличную сумму.

Когда Тацуо был тяжело ранен в стычке с хулиганами и оказался между жизнью и смертью, Дзюнко, оставшись без денег, могла броситься с мольбами о помощи только к Хибики. Разумеется, взамен ему нужно было ее тело. Она убаюкала совесть старой красивой фразой: я делаю это ради спасения мужа.

Супруг поправился, начал работать, и Дзюнко следовало бы порвать с Хибики. Но ведь в тяжелые периоды жизни в отношениях между мужем и женой возникают сложности…

Тацуо работал, как сумасшедший, а ей не хватало мужского внимания. Неожиданно для себя она обнаружила, что возможность отдаваться любовным ласкам Хибики, к которым она уже так привыкла, доставляет ей радость.

Что же касается Хибики, то мужчина есть мужчина: работая в баре, Дзюнко не огрубела, не зачерствела душой, и рядом с ней он чувствовал себя уютно и спокойно.

Таким образом, отношения между ними продолжались и после выздоровления Тацуо.

— Харуми!

Хибики снова назвал ее прошлым именем и прикрыл своей ладонью ее руку, лежавшую на столе.

— Промашку я допустил.

— Вы о чем?

— Не стоило мне рассказывать твоему мужу про мадам. Впрочем…

— Что — «впрочем»?

— Он тогда специально ко мне приходил, сказал, что и без всякого письма знал, что наши прошлые отношения… что они восстановились.

— Ой!

— Ты не замечала этого?

— Совершенно!

— Вот как! Ха-ха-ха! Или он превосходный актер, или совсем слабак — не решился ситуацию обострять. Мне он сказал, что боится тебя потерять совсем.

Услышанное не оказалось для Дзюнко полной неожиданностью, у нее и самой появлялись подобные мысли. Но ей не хотелось этого признавать, более того, хотелось быть благодарной мужу за его великодушие, и она никогда не позволяла себе укрепиться в подозрениях. Скорее, она ожидала какого-нибудь тяжелого разговора. К слабости, нерешительности мужа Дзюнко относилась с материнской любовью.

— Что, может, он вас шантажировать приходил?

— Этого не было. Ты же знаешь, он не такой.

— Да, это точно.

Дзюнко устыдилась своего вопроса. Ей стало неловко и перед Тацуо.

— Извините, я что-то резковата.

— Он был здорово взвинчен тогда. Да и выпивши к тому же. Но на нас с тобой он, похоже, зла не держал. Говорил, что было — пусть быльем порастет, вот только чтоб это дальше не продолжалось. Просил, чтобы я не отнимал тебя у него. Чуть не на коленях умолял… Я из-за этого сам устыдился. Вот уж не зря говорят: слабые люди сильны, как боги….

Дзюнко захлестнула безграничная злость на мужа.

— И что же вы ему ответили?

— Ну не мог же я ему после таких слов сказать, что буду продолжать с тобой встречаться! Повинился, обещал, что с этим покончено. Правда, подумал, что обещание мое из разряда трудно выполнимых.

Дзюнко покраснела и бросила сердитый взгляд на чуть улыбающегося Хибики. Она сочла его обещание мужу откровенным обманом, но последняя фраза польстила ее тщеславию.

— И все же, почему вы заговорили с ним о мадам? — тон ее смягчился.

— Тут дело вот в чем. Твой муж по существу был зол не на нас с тобой, а на автора письма. Как супругу ему, естественно, вся эта скверная ситуация вовсе не нравилась. Похоже, она его здорово путала, поэтому он и выбрал такую позицию — терпеливо ждать, покуда мы опомнимся. А вот когда подкинули анонимку, тут уже просто ждать стало невозможно. Тут уже, как ни крути, а надо узел разрубать. Короче, его загнали в угол, потому-то он на автора письма и озлобился. С тобой разбираться у него душа не лежала, точнее, боялся он такого разговора, вот и пришел ко мне. Из-за этого я тебя и спросил, не замечала ли ты, что он про нас знает.

— Ну так про мадам-то, про мадам вы ему как сказали?

— Аа, да-да, я упомянул в разговоре о том, что ты мне тогда в гостинице в Ёкогаме сказала, и тут он вдруг как подскочит: точно, мол, говорит, так оно и получается! Сейчас-то я понимаю, вовсе не к чему мне было тогда… Зря я это.

— Что же, ничего не поделаешь. Вообще-то я и сама не уверена, что это была она. А полиции вы рассказали про гостиницу?

— Разумеется! Но раз ее личность все равно до сих пор не установлена, выходит, что они с партнером тогда под вымышленными именами зарегистрировались. А он-то как выглядел?

— Меня полицейские тоже об этом без конца спрашивают, но я ведь тогда только на нее внимание обратила. А мужчину вообще со спины видела, так что и сказать нечего!

— И все же, ерунда какая-то с ним получается, с мужчиной этим. Убита его — уж не знаю, подруга ли, любовница, — а он о себе знать не дает.

— Я тоже этому удивляюсь… Но вот Тат-тян — он-то почему прячется? Я уж и правда думаю, что его в живых нет.

— Считаешь, тот неизвестный его убил?

— С собой покончить он не мог. И не верю я, что он мадам убил.

— Это точно. Причем, даже если допустить, что твой муж все-таки в гневе это сделал, у него не было никакого резона столь диковинным способом лишать ее лица.

Тут Хибики заметил, что от этих слов Дзюнко всю передернуло.

— Ладно, давай-ка о другом. Вчера в утреннем выпуске «Майаса Ниппо» наконец-то про анонимки написали.

— Ах да! — вспомнила Дзюнко. — Я же потому сюда и пришла. Хотела узнать, не доставила ли опять папочке неудобства.

— Что ж, с неудобствами надо мириться.

У глаз его от улыбки собрались морщинки. Глядя на него, никак нельзя было сказать, что он сильно обеспокоен, казалось, все случившееся даже развлекает его.

Фармацевтическая фирма «Квин» относилась к предприятиям послевоенной эпохи, она быстро выдвинулась в ряды видных крупных корпораций, а ее полугодовые расходы на рекламу, как считалось, составляли миллиарды иен. Во главе фирмы стояла женщина, но по слухам реально всем заправлял сам Хибики.

— Скажи-ка, письмо, о котором в «Майаса Ниппо» сообщили — мол, гуляют по Хинодэ грязные анонимки, склеенные из вырезанных слов — это то, которое в твой дом подкинули? Или то, о котором ты мне раньше рассказывала, из-за которого девчонка Киёми чуть себя жизни не лишила?

— Да нет, к нам это вообще никакого отношения не имеет. Просто журналисты пронюхали, что были такие письма. Но все же…

— Что — «все же»?

— Все же коль они пронюхали, что письма с убийством связаны, значит, могут докопаться и до того письма, где про нас с вами говорилось!

— Ну и что?

— Так ведь тогда журналисты и к вам набегут!

— Набегут, конечно.

— Хотите сказать, ну и пусть? Вы так спокойны?