Наталья Солнцева - Танец семи вуалей

«Я досталась ему чистой и нетронутой, а он волочится за жалкими горничными и пошлыми плясуньями, которые раздеваются перед публикой», – думала она, лежа в пустой постели и прислушиваясь, не звякнет ли дверной колокольчик.

Она забыла, что сама же возвела Иду Рубинштейн на пьедестал, сделала кумиром. Теперь Эмма ненавидела ее и нашла в ней источник своих страданий. Законодательница мод, светская львица, эротическая танцовщица стала ее соперницей. А разве можно соперничать с Идой?

Частые отлучки Оленина, поздние возвращения «из клуба» или с «дружеских пирушек» подтверждали слова любовника. Граф поклоняется скандальной, стильной и элегантной даме, которая сорит деньгами и блистает в обществе. Блистает благодаря неслыханным непристойностям, вытворяемым ею на сцене.

Эмма, пораженная в самое сердце низкими предпочтениями графа, начала следить за ним и молоденькой Фросей, которая прислуживала ей. Если Самойлович не лгал насчет Рубинштейн, то не солгал и про горничных.

Упиваясь собственной обидой, уязвленная женщина находила горькую отраду в любовной связи с товарищем мужа. Понимая, что губит себя безвозвратно, Эмма все глубже и глубже погружалась в трясину порока.

Самойлович исподволь развивал в ней задатки уличной женщины, которые, как он считал, самой природой были заложены в каждой представительнице прекрасного пола. Он заставлял ее делать то, чего ни при каких обстоятельствах не посмел бы потребовать от Эммы супруг, и наслаждался ее унижением.

Графиня перестала ходить в церковь, ибо ей казалось, что священник, церковные служки, певчие, прихожане и даже нищие на паперти видят ее насквозь, что ее грех проступает на ней подобно несмываемой грязи, которой она запятнала себя. Святые угодники с золоченых образов будто укоряли ее за измену человеку, с которым она стояла под венцом и которому клялась перед Богом. Устрашающие картины ада разверзались перед ней, но при всем том она не могла отказаться от встреч с Самойловичем, который совершенно сломил и развратил ее. Более всего пугали Эмму ужасные мысли, от коих она не могла избавиться ни наяву, ни во сне, ни в храме…

Она перестала исповедоваться… боясь признаться в том, что решилась на блуд вопреки нравственной чистоте, которую прививали ей воспитатели. Ее душа разделилась надвое: одна Эмма отдавалась неприличной похоти, другая стенала и молила о пощаде. К кому обращалась она и желала ли на самом деле того, о чем просила?

Неверная жена обвиняла в своем падении извращенную мораль, Иду Рубинштейн, сластолюбивого мужа, безжалостного любовника, распущенную горничную – кого угодно, кроме себя. Они все ополчились против Эммы, жаждали ее позора, ее гибели…

Графиня не смела поднять глаза на «обожаемого Сашеньку», тогда как тот принимал ее поведение за ревность и недовольство. Избегая объяснений, граф отмалчивался, запирался у себя в кабинете, куда перебрался из супружеской спальни, пил и проваливался в горячечный хмельной сон. Самойлович принес ему расшитые бисером шаровары и розовый тюрбан с пером, заверив, что выкрал их у Иды ради друга.

– От нее не убудет, – заявил он Оленину. – У нее шкафы ломятся от одежды и театральных костюмов. Ей шьют по эскизам самого Бакста [14]. Он не отходит от Иды. Но между ними ничего нет…

– Совсем ничего?

– Платоническая любовь, мой друг…

Оленин не верил в платоническую любовь:

– Ты украл ее вещи, Самойлович? Ты вор!

Отставной офицер самодовольно улыбался без тени протеста. Он гордился своей ловкостью. Шаровары из тончайшего шелка лежали на стуле, словно пестрое облако. Тюрбан казался гигантским цветком розы, в котором торчало перо. Восхитительный запах пудры и парижских духов исходил от этих волшебных вещей. Оставшись один, Оленин зарылся в них лицом и отдался эротическим грезам…

– Ты перестал спать с женой? – на следующий день осведомился Самойлович. – Это зря, дружище. Поверь мне, женщины – коварные существа. Она быстро найдет тебе замену!

– Кто? Эмма?

Оленин расхохотался, не допуская и мысли об измене жены. Эмма не способна завести любовника. Она слишком робка и скована в постели, снять с нее ночную рубашку – целая процедура. А чтобы оставить горящую свечу в спальне – и речи быть не может. Подобную стыдливость может терпеть только законный супруг.

– Ну-ну… – задорно подмигнул ему приятель и подкрутил ус. – А не приударить ли тебе за Фросей, братец? По-моему, отменно хороша… и горазда строить глазки…

– Фрося? – удивился граф. – Вот уж об ком не думал. Она еще девица, кажется.

– Вот именно, что кажется! – снова подмигнул отставной офицер. – Попроси ее примерить шаровары и тюрбан. У нее не такие длинные ноги, как у Иды, зато грудь маленькая и талия хоть куда…

Самойлович подал идею, которая сама никогда бы не пришла в голову Оленину. Заставить служанку одеться одалиской! Представить, что на ее месте – потрясающая, неповторимая Ида…

– Она не согласится, – огорченно вымолвил граф. – Стеснительна больно…

– Так ты денег посули, не скупись, – подначивал Самойлович, предвкушая, какая пойдет потеха. – Фрося за деньги что хочешь сделает!

– Брось… – отмахнулся Оленин. – Я просить не стану.

Но идея поселилась в его уме, засверкала разными гранями. Фрося и правда высокая, стройная девушка, черноволосая, тонкая в талии – не в пример Эмме, которая раздобрела на пирогах и блинах со сметаной.

«Отчего бы не попробовать? – против воли подумал граф, увлекаясь воображаемыми картинами. – Фросю придется уламывать… ну да справлюсь как-нибудь. Ей деньги нужны. Она за приличную сумму не только шаровары – конскую упряжь наденет…»

Какие смешные мелочи порой решают судьбу человека! Эмма страдала, Оленин мучился, Самойлович развлекался… а кто-то должен был заплатить жизнью за эти страдания, мучения и забавы. Комедия грозила перейти в драму…

Подружка Насти Яроцкой не сообщила Лаврову ничего нового. Они с Настей обе родом из поселка под Саратовом, в Москву их вызвала общая знакомая, обещала помочь с устройством на работу.

– Настя окончила медучилище, а я повар. Она одна ехать в большой город боялась, уговорила меня. И квартиру вдвоем снимать дешевле.

Начальник охраны кивал головой, глядя на испачканные мукой руки девушки. В зале пиццерии, где они разговаривали, пахло острым перцем и сыром.

– К Оленину ваша подруга устроилась сама?

– К психиатру, что ли?

– К психоаналитику…

– Ну да. Ей попалось на глаза объявление. Она прошла собеседование, и ее взяли на испытательный срок. Здесь везде так. Я ей завидовала, – призналась девушка. – Настьке всегда везло. Приехала и почти сразу нашла работу по профессии. А меня знакомая едва пристроила посудомойкой в привокзальной кафешке. Потом я попросилась в официантки. А теперь вот помощник повара в пиццерии. Платят немного, зато можно поесть и с собой дают кое-какие продукты.