Наталья Солнцева - Танец семи вуалей

– Молчи, девка! – вызверился тот. – Не то хуже будет!

Однако несколько мятых ассигнаций перекочевали из кармана графа в кармашек ее накрахмаленного фартука.

Приехал доктор, расспрашивая на ходу удрученного мужа, проследовал к графине.

– Даст Бог, обойдется, – успокаивал он Оленина. – Воду нагрели? Вот и славно. Вам самому выпить не помешает… Прикажите водки подать… и чаю…

Дверь в спальню закрылась.

Доктор вышел через полчаса, довольный, и объявил, что у Эммы выкидыш, осложненный нервной горячкой, но кровотечение прекратилось, и к утру он надеется на улучшение.

Сели пить чай. Измученный граф не задумывался ни о выкидыше, ни о сроках беременности жены. Не до того было.

– Не горюйте вы так, – добродушно усмехался доктор. – Будут у вас еще детки! Супруга ваша вполне здорова… Ну, выкинула. С кем не бывает?

На следующий день Эмма, еще слабая и бледная, призвала к себе мужа и объявила, что застала их с Фросей… и что нет ему прощения. Оленин не отпирался. Глупо было бы отрицать очевидное.

– Ты хотел убить ее? – вскользь осведомилась графиня.

– Что за вздор? Нет, разумеется…

– Откуда у нее пятна на шее?

– Скажи лучше, откуда твоя беременность?

– Фрося должна держать язык за зубами. Я не хочу, чтобы по городу поползли слухи.

– Хорошо, я дам ей денег за молчание…

На том порешили замять скандал. Условием примирения Эмма поставила немедленный переезд в Москву. Подальше от Иды Рцбинштейн и прочих соблазнов Северной столицы. Оленин вынужден был согласиться. Тем более, что вскорости труппа Дягилева отправлялась во Францию. Значит, Ида тоже уедет…

Приступили к сборам. Тесть выделил солидную сумму на обустройство на новом месте. Эмма мечтала начать праведную жизнь, а для этого необходимо обновить все: мебель, посуду, выезд [16]и гардероб.

Оленин поделился горем с приятелем. Самойлович крутил ус, хохоча и подтрунивая над незадачливым повесой:

– Не повезло тебе, дружище… попался! Кто же изменяет жене в собственном доме с ее же служанкой? – Это ты меня подбил. Притащил вещи Иды… обрисовал перспективу…

– А ты и рад стараться, – ничуть не смутился отставной офицер. – Я шутил! Ты, брат, шуток не понимаешь. Может, стреляться со мной вздумал? Так давай… я не прочь.

Сверхъестественная меткость Самойловича, равно как и его наглое бесстрашие, были известны Оленину. Он не собирался испытывать судьбу.

– У тебя правая рука болит, – с напускной заботой возразил граф.

– Я левой не хуже стреляю. Ну, вызываешь меня?

– Нет. Я с друзьями не стреляюсь…

– Порядочный ты человек, Оленин! Ей-богу! Одного не пойму… чего ты на горничную набросился, удушить хотел? Боялся, она женке проболтается?

– Не трави душу, Самойлович… Сам не знаю, как это получилось. Вдруг увидел в ней, в девке той, Иду… загорелся, кровь в голову ударила…

– И не только в голову! – заливался смехом приятель.

– Ты прав… Я себя не помнил тогда. Опрокинул ее на спину, прямо в кабинете, будто сама Саломея передо мной, – начал одежду рвать… Дикость, брат! Наваждение! Целовал ее, руки заламывал, чтобы не сопротивлялась… и вдруг, – бах! – в один миг пелена с моих глаз упала. Вижу, подо мной Фрося, наша прислуга, а вовсе не Ида… тем более не Саломея. Обман! Подлог! Такая ярость меня обуяла – не поверишь, готов был зубами ее загрызть, подлюку этакую!

– Ты ж сам уговорил ее переодеться.

– В том-то и штука, – понурился граф. – Сам уговорил, а потом взглянул на нее в шароварах, с распущенными волосами… и проснулось во мне что-то темное, звериное. Всколыхнулось и поперло. Смотрю на Фросю, а вижу… Потом прозрел – нутро горит! Мочи нет терпеть! Мозги отказали, пальцы сами сомкнулись на горле плутовки. Слава Богу, жена внезапно вернулась, спасла меня от душегубства! Я ее шаги услышал, опомнился… Фрося вырвалась и убежала…

– Небось досталось тебе, дружище, от женки-то?

– А-а… – отмахнулся Оленин. – Открою тебе секрет: у нее выкидыш случился… от нервов. За доктором посылали. Много крови потеряла. Едва оклемалась… Но Фросю мне не простила. Требует переезда в Москву.

– Ты повинись перед нею, граф…

– Да уж повинился! Только вот, думаю, откуда ребеночку взяться?

Самойлович сделал вид, что усиленно размышляет.

– Вы с Эммой в разных спальных почиваете? – как будто вспомнил он. – Твоя правда, дружище…

– Я и так прикидывал, и этак… не получается.

– Не получается! – задорно подтвердил отставной офицер. – Твоей чести нанесен урон, брат. Надобно стреляться!

– Знать бы, с кем…

На самом деле Оленин меньше всего хотел дуэли из-за Эммы. Стрелок он был посредственный, страстных чувств к жене не питал и к вопросам чести относился не столь трепетно. Гораздо сильнее его волновало другое.

– Послушай, Самойлович… – придвинулся он к приятелю. – Ты мне расскажи, какая она, Ида? Ты же всюду вхож: и за кулисы, и к ней в будуар… Какая она без краски, без прически, без этих фантастических одежд?

– Такая же королева, как и на сцене. Царица грез! Искусительница. Горда, неприступна, обольстительна… ядовита. Вся в шелках, в бриллиантах, с томными иудейскими очами. Истинная Саломея! Окружена свитой поклонников… за нею хвостом – Лева Бакст. Она шьет платья по его эскизам: каждое – в единственном экземпляре…

– Я поеду за ней в Париж! – вырвалось у Оленина. – Или застрелюсь!

– Это всего лишь поза, мой друг! Жена тебе изменяет, а ты опять об Иде… Время романтических героев прошло. В окна наших особняков летят булыжники пролетариата. Проснись, граф! На нас надвигается чума. Надо успеть урвать у жизни все возможные удовольствия. Мы стоим на пороге гибели.

– Я уже погиб…

– Поезжай в Москву, остынь, успокойся. Помирись с женой. Она у тебя сладкая, как бисквит с винной пропиткой.

Оленин пропустил мимо ушей намек Самойловича.

– Я, пожалуй, тоже наведаюсь в Первопрестольную, – добавил тот, видя равнодушие графа. – Давно не бывал. Тамошние игроки не скупятся на большие ставки. Авось разбогатею. Что Фрося? Эмма ее прогнала?

– Прогонит непременно…

Каково же было удивление Оленина, когда жена заявила, что берет Фросю с собой.

– Зачем? – поразился граф. – Неужто в Москве нельзя прислугу нанять?

– Я привыкла к ней, – уперлась Эмма. – Ты виноват передо мной и перед этой несчастной дурочкой! Но я простила. По-христиански, совсем.

– Ладно… как хочешь…

Графу было невдомек, что взять с собой провинившуюся горничную Эмму надоумил Самойлович.