Современный румынский детектив

— Где ты оставила мне ключ? Мгновение она колебалась.

— Нигде. Я забыла.

— Очень плохо.

— Ничего. Найдешь сам. В моей комнате, в верхнем ящике комода среди коробочек с украшениями увидишь белую дамскую сумочку, расшитую блестками и стразами. В ней запасной ключ. Иди, я подожду, пока ты найдешь!..

Я прошел в ее комнату. Кровать шириной с бивуак артиллерийского полка, зеленый бархат, небрежно разбросанные меха — ах, эта женская небрежность! — множество зеркал, сбивающих с толку и дезориентирующих до такой степени, что того и гляди разобьешь себе голову, замаскированные светильники.., Я нашел комод, но только в его верхнем ящике не было никакой белой сумочки. Я выдвинул все остальные ящики подряд и ни в одном не нашел искомой вещи. Только тряпки и побрякушки. Я уже хотел было закрыть последний ящик, когда мое внимание привлек любопытный предмет. Ошибиться было невозможно — завернутый в белый хлопчатобумажный лоскут, в ящике лежал пистолет. Рухлядь с начинающим ржаветь барабаном. Я поднес его к носу: пахло духами и нафталином. Барабан был полон, только пулю, находившуюся в стволе, извлекли или отстреляли. Я положил его на то же место, откуда взял. Кто знает, когда он мне может понадобиться! Я вернулся к телефону.

— Эй, чем ты занимаешься? Долгонько возился.

— Там, куда ты меня послала искать, я нашел только подпольный арсенал.

— Не прикасайся к нему! — приказала она после паузы, — Это семейная память… Из него застрелился мой отец.

— Прости меня…

— Ничего. Куда же, черт возьми, я дела ключ?! Поди посмотри, может, он в прихожей?

Ключа не было нигде. Пока я переворачивал вверх дном весь дом, я представил себе образовавшуюся за ней очередь, сплошь состоящую из мужчин, которым срочно понадобилось позвонить по телефону. В конце концов я нашел ключ. Он был спрятан действительно в надежном месте, где его не нашел бы никто, за исключением, пожалуй, женщины, — в холодильнике.

Закончив дела с Сереной, я принялся за свои. Никак не мог вспомнить нужный номер телефона и порядком намучился, перебрав несколько вариантов. Наконец мне ответил торжественный голос человека, разъяренного клопами.

— Да!

— Ты еще не обедал, голубчик?

— Кто это? — рассердился гнусавый идальго.

— Если будешь благоразумен, то сможешь пообедать в ресторане, в»Атене–паласе». Я угощаю.

Он захихикал. Узнал наконец мой голос, несмотря на тампоны в носу.

— Горемыка! Ты воскрес!.. Давай часа в три. Годится? Я положил трубку, оделся и вышел.

Когда я появился на улице — пиковый валет с чемоданчиком старого вора и солнечными очками Серены на носу, — то был похож на коммивояжера, сбывающего смерть под видом предметов роскоши. Моим девизом было:«Не вешай голову, ведь и гильотина — тоже средство от перхоти!»

Глава V РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ — Я ИДУ ИСКАТЬ!

Около Военной академии ребятишки катались на санках. Из веселого гомона и визга выделялись удалые богатырские выкрики:«До рогу–у! Дорогу–у–у!«В воздухе была разлита приятная свежесть. Под далеким белым солнцем ослепительно блестел снег. Легкий ветерок шевелил ветки деревьев и стряхивал нежные, как цветы черешни, хлопья снега.

Когда‑то по этой улочке гуляли мы с женой. Дурачась, она разыгрывала ученую даму и произносила напыщенные нелепости, цитировала всевозможные афоризмы, иногда даже собственные. Она бредила синкретизмом, нерасчлененностью мира, это казалось ей неопровержимой истиной, а я был еще слишком молод, чтобы вникать в подобные идеи, и меня не раздражали расхожие образчики мудрости вроде:«Кто любит — тот богат, кто не любит — богат вдвойне».

В те времена мои ноздри не улавливали дурманящий аромат городских цветов, но они трепетали, ощутив легкий запах скромных духов, исходивший от ее волос, рук, шеи, груди. Почему‑то навсегда запомнились стихи, которые она мне читала:«Наша история благородна и трагична». Улочки были старомодными, фонари — словно с театральных декораций, а люди, все без исключения, — ласковыми и трогательными. Мы мечтали стать анахоретами, изобрести хлорофилловую бомбу, от которой взлетит на воздух весь мир. После этого Земля будет заселена суперинтеллектуальными детьми–монстрами, порожденными не любовью, а снами и грезами.

Тогда я научился говорить мудреными фразами, как высокообразованный интеллигент, и если бы Серена услышала меня тогда, наверняка уши бы у нее завяли от такой дешевой балаганщины…

Старый вор был дома. Он всегда был дома. Я вернул ему аппаратуру и попросил расшифровать звуки, записанные на кассету. Мы стояли в темной прихожей, где отвратительно пахло кошачьей мочой и пригоревшим харчем. Треснувшая дверь в комнату не затворялась, и мне была видна его бесцветная, помятая физиономия. Представьте себе старого злого гнома в колпаке с когда‑то пушистой, а теперь облезлой кисточкой. Из‑под колпака неопрятного старикашки, до недавнего времени известного под кличкой Порох, свисали седые космы.

Он помусолил пальцы, и я заметил, что рука у него трясется, как от болезни Паркинсона, и что он давно не брился. Я вытащил из бумажника две сотенные. Порох перехватил бумажки на лету и зачем‑то потер ими щетину, как будто я вручил ему два кусочка наждака,

— Когда зайти за кассетой? — спросил я.

Заметно было, что он колебался: видно, подсчитывал, сколько еще можно из меня вытянуть. Приличествующим случаю жестом я объяснил, что мой бумажник не собирается больше производить на свет никого, кроме тех двух близнецов, которых старик уже усыновил.

— Какой сегодня день? — поинтересовался он,

— Святой Почин!

— Ну, тогда заходи в день Святого Гешефта! — вдруг вспылил он и хотел было закрыть дверь, но я, рассвирепев, подставил ногу, ухватил его за ворот засаленного халата, прикрывавшего костлявую грудь, и хорошенько встряхнул. Он тут же изобразил смиренную улыбку.

— Слушай, ты, лысый розанчик, если сегодня вечером я не получу в руки готовую для прослушивания кассету, то разнесу вдребезги твою развалюху! — пригрозил я и вышел, не дожидаясь ответа.

Я почувствовал себя в форме и даже начал напевать. Мне казалось, что я способен истребить целый полк паркинсонистов.

Пройдя насквозь парк Чишмиджиу, я вышел к памятнику французским воинам, блестевшему под солнцем как стекло. Начавшаяся в первую мировую история с поцелуем, который страдавшая бледной немочью, но зато девственная Румыния запечатлела на челе француза, длится и до наших дней. Около памятника нищий, похожий на окоченевший труп, кормил голубей. Время от времени, резвясь, на него наскакивала немецкая овчарка. Тогда голуби поднимались в воздух и хлопали крыльями, будто аплодировали. Старик, кончив засевать ниву обледенелого асфальта, безмятежно удалился и исчез среди голых ветвей, как за решеткой богадельни. Немного поодаль, пристроившись у жаровни торговки каштанами, двое юных влюбленных вглядывались в затерянную где‑то вдали, за горизонтом, первую страницу истории своей любви. Дрожащими от холода пальцами паренек пощипывал струны грустной гитары, но глаза горели надеждой на благосклонность той, под чью дудку он плясал.