Журнал «Искатель» - Искатель, 2018 № 09

Неожиданно интересный рассказ Драматурга о своей пьесе оборвал громкий звонок, раздавшийся во всех помещениях психиатрической больницы. Затем по местному радио прозвучал строгий мужской голос дежурного медбрата, возвещающий о начале вечерней санитарной приборки.

— Следует подсуетиться, Ванюша, — обеспокоился Драматург, вставая с кровати. — Не стоит привлекать к себе внимание надзирателей. За нарушение распорядка последует строгое наказание. Не хотелось бы еще раз оказаться в штрафном изоляторе. И тебе не советую.

— Тебе приходилось гостить в изоляторе?

— Один раз пришлось познакомиться с этим ужасным помещением. Там через каждый час из душа автоматически хлещет на тебя холодная, можно сказать, ледяная вода. После этой экзекуции запросто можно получить воспаление легких. Слава Богу, мой организм в тот раз выдержал. Но я с неделю кашлял от простуды.

— И в чем ты тогда провинился?

— Вина моя состояла в том, что я нецензурно выразился в адрес дежурного медбрата зато, что он грубо втолкнул меня в палату, а я упал и подвернул руку. Новичком я тогда был. После штрафного изолятора я сделал для себя определенные выводы и больше местного распорядка не нарушал. Думаешь, они меня изолятором сломали? Нет. После того случая мне так захотелось на свободу, что я про себя решил: вытерплю любой режим, но на свободу вырвусь. Учись на моей ошибке, Ванюша, и не делай своих ошибок. Мы должны твердо верить, что придет то время, когда расстанемся с этим казематом строгого режима. Если наша воля перестанет сопротивляться, то и нас превратят в безвольные овощи, а через некоторое время увезут из палаты вперед ногами на больничный погост с номером на дощечке без фамилии.

— Нерадостная перспектива, — глубоко вздохнул Иван Степанович.

— Ничего, Ванюша, не переживай. Надо держаться. Ну а чем заканчивается моя пьеса, расскажу после ужина. Если, конечно, она тебя заинтересовала.

— Еще как заинтересовала, — отозвался Иван Степанович, направляясь вслед за Драматургом в подсобное помещение за инвентарем для приборки. — В твоей пьесе все как в жизни. Ты рассказываешь содержание пьесы, а я вижу живых людей, с которыми приходилось реально сталкиваться в повседневной жизни.

Только они вышли в коридор, как из противоположного конца коридора до них донесся звон разбитого оконного стекла и истеричный крик: «Гады, сатрапы, палачи, деспоты… Сижу за решеткой в темнице сырой…» Вновь слышится звон разбитого стекла и шум борьбы. Потом раздается приглушенный с хрипом отчаянный вопль: «Отпустите, палачи, я птица, я хочу улететь на свободу…»

Иван Степанович и Драматург остановились, присмотрелись. Два дюжих санитара скрутили худого длинного пациента и надели на него смирительную рубашку. На месте происшествия валялась швабра — щетка с деревянной ручкой — и россыпь осколков оконного стекла. Один из санитаров окинул быстрым взглядом выходивших в коридор обитателей палат и зло крикнул на них: «Всем немедленно заняться приборкой! Здесь вам не кино». После этого санитары увели взбунтовавшегося придурка на первый этаж, а Драматург горестно промолвил: «Не выдержал человек. В карцер повели бедолагу. Отжил несчастный. Теперь ему пропишут усиленные уколы. А потом, после сердечной недостаточности, — на погост».

— Веселенькое заведение, — печально обронил Иван Степанович. — Драматург, смотри, кажется, сюда направляется медбрат Егор.

— Он самый, — подтвердил Цезарь, — давай-ка, Ванюша, покажем пример ударного труда. Это пойдет нам на пользу.

После приборки медбрат Егор вошел в тридцать третью палату неторопливо, с властным выражением лица, словно начальник тюрьмы в камеру к зекам… В его правой руке была чистая белая салфетка. Скользнув взглядом по отступившим в сторону обитателям штаты, медбрат стал проверять качество приборки белой салфеткой. Потрет салфеткой но окну или стене и смотрит на салфетку в поисках на ней грязи. Но салфетка постоянно оставалась чистой. Хмыкнув или от удивления, или от досады, что не может найти грязного места после приборки, Егор немного постоял в раздумье, потом решительно нагнулся и потер салфетку об пол. Но и после этого салфетка оказалась чистой. Тогда медбрат скупо усмехнулся и похвалил: «Молодцы. Поставлю в пример другим. В ужин получите дополнительно по стакану компота из фиников. Отдыхайте». Сказал и ушел, закрыв за собой дверь.

— Осчастливил, — иронично заметил Драматург, — я всю жизнь мечтал о компоте из фиников. Заслуженная награда за наш ударный труд.

— Похоже, они нас и за людей не считают, — расстроился Иван Степанович. — Стакан компота! Что б ты им подавился, благодетель хренов.

— Ванюша, ты о чем? — усмехнулся Драматург, растягиваясь на кровати. — В этом каземате люди те, кто в белых халатах, а все остальные — их пациенты, психически ненормальные существа, проще говоря, придурки, подопытный материал. Здесь с тобой могут сделать что угодно и отвечать не будут. Ну, хватит об этом. Береги свои нервы. Давай просто отдохнем. После такой стахановской приборки у меня все члены ноют, шевелиться неохота. До ужина у нас еще есть время.

— Полностью с тобой согласен, — устало промолвил Иван Степанович, располагаясь на своей кровати. — Даже говорить неохота. А вот послушать что-нибудь интересное я не против.

— Ты на что намекаешь? — мелко посмеялся Драматург.

— Никаких намеков, — улыбнулся Иван Степанович. — Я же не садист, чтобы просить уставшего друга выполнить свое обещание.

— Спасибо за заботу, Ванюша, — улыбнулся Драматург. — Я помню свое обещание закончить рассказ о пьесе «Беспородный». И с большой охотой расскажу тебе, чем все закончилось. Это только отвлечет обоих от мрачной обстановки, которая нас окружает.

Иван Степанович, преисполненный большого уважения и воз-пикшей любим к Драматургу, повернулся к нему лицом и приготовился слушать.

— По-моему, я остановился на том месте, когда мэр предложил Анжелике Лисичкиной, владелице «Салона красоты», убрать с дороги лежащую беспомощную собаку, которая мешает его машине проехать.

— Да, на этом самом месте, — кивнул Иван Степанович. — Лисичкина — крашеная блондинка лет тридцати пяти, от которой резко пахло импортным парфюмом.

— Молодец, у тебя отличная память, — одобрил Драматург. — Ну так вот, слушай дальше. Эта Лисичкина, пренебрежительно хохотнув, не узнает мэра и отвечает ему: «Ну, ты, мужик, даешь! Задавил собаку, а я должна убрать ее с дороги?! Совсем наглость потерял. У тебя что, крыша поехала? Свои ручки боишься замарать?» Ряшкина, хозяйка мясного павильона местного рынка, с испугом шепчет Лисичкиной за ее спиной: «Анжелика, это новый мэр города. Клюкин Наум Гордеич. Он тебя в два счета оставит без лицензии. Пойдешь торговать туалетной бумагой. Извинись, дурра. Скажи — не признала». Мэр, нахмурившись и сурово посмотрев на Лисичкину, задумчиво изрекает: «Да-а, проблем, вижу, в городе немало. Особенно в области культуры поведения граждан. Работы — непочатый край. Но хотелось бы надеяться…» На что новый мэр города хотел бы надеяться, присутствующие так и не услышали, потому что его глубокомысленную назидательную речь перебил громкий, восторженный возглас Лисичкиной: «Наум Гордеич?! Это вы? Как это я вас сразу не узнала. Вы наш новый мэр. Ведь я за вас голосовала. У вас такая блестящая биография! Как я рада, что избрали именно вас! Вы меня извините — я была не совсем корректна в своих высказываниях. Жизнь сейчас такая нервная. Мне стыдно, что я приняла вас за водителя». Владелица «Салона красоты» разрумянилась от возбуждения, она нервно покусывает нижнюю губу и заискивающе продолжает: «Вы просили убрать с дороги этого паршивого пса? Эго несложно. Я сейчас». Лисичкина приближается к собаке и зло пинает ее в бок. Нельсон глухо стонет от боли, потом жалобно скулит, но положения тела не меняет. Тут за собаку заступается Зайцева, любительница кошек. Она толкает Лисичкину в плечо: «Ты что, сдурела?! Живую собаку так жестоко пинаешь. Сердца у тебя нет. А еще интеллигентную из себя строишь, духами намазалась». Лисичкина отвечает ей растерянно: «А ты, Агнесса, считаешь нормальным, что мэр города не может проехать из-за какой-то полудохлой собаки? У Наума Гордеича каждая минута на счету, у него дел побольше, чем у нас, простых людей. Я бы и руками оттащила это вонючее животное, да мне нельзя руки пачкать. Работа у меня такая — требует чистоты и благородных запахов. Представь себе: я прихожу в салон красоты, а от моих рук псиной несет. Все клиенты разбегутся». Из открытого окна третьего этажа доносится пьяный хохот Свистунова.