Сергей Валяев - Экстремист

В свете убытия нашего Тела в зарубежную командировку, позволю себе сей изящный канцоборот, я собрал группу попить чайку. И обсудить, кто будет сопровождать босса. Выяснилось, что желают все. Кроме меня и Никитина. Даже Хулио заявил, что всю жизнь мечтал поохотиться на львов и слонов. А то помрешь, так и не узнав, что это такое.

Почему наш друг решил, что на пыльных полигонах будет организована охота на диких животных, не знаю. По этому поводу все посмеялись — львы, слоны и крокодилы уже передохли, узнав, что Резо собрался в поход на них.

Я заметил: если и будет охота, то на людей, и поэтому у нашего Тела должны быть надежные тылы. Все со значением посмотрели на Арсенчика и Колю Болотного. За ними господин Свечкин был, как за каменной стеной. Морпех проходил без проблем. Более того, Тело привыкло к его постоянному и ненавязчивому сопению. За своей спиной. А вот по второй кандидатуре вспыхнули споры. Десантник в качестве живого щита был идеален, да был маленько неуклюж и мог в минуту ответственную наступить на ногу. Своей сорок седьмого размера лапой. Или патрону, как это однажды уже случилось, или его гостью. В пору их взаимопонимания.

Согласитесь, потерять контракт в сотни миллионов долларов из-за подобной нелепицы — роскошь непозволительная. Даже для такой зажиточной державы как наша. Наш народ не поймет своих сыновей, то бишь нас. На мои верные слова Арсенчик завел любимый припев, мол, он вовсе не такой, он хороший и будет смотреть под ноги.

Хороший-хороший, никто не спорил, но поедет другой. Кто? Диверсант Куралев хотел дать клятву не наступать на чужие ноги; если и наступать, то сразу на голову врага. Хакер Алеша Фадеечев и братья Суриковы нужны были для Акции. Кто же остался? Взоры всех вновь обратились на любителя экзотической охоты — Резо-Хулио. Тот шаркнул ножкой и заявил, что боготворит животных. В детстве у него жили три кошечки, и когда топили котят от этих плодовитых потаскух, он рыдал.

Я вздрогнул, вспомнив кошачье семейство на подиуме и что из этого вышло. Остальной же коллектив расчувствовался от романтических побасенок. Да делать было нечего — решение приспело само собой: Хулио — кандидатура достойная на поездку в пылающее сафари. При условии не брать в руки стволы. Не дай Бог срубит какой-нибудь истребитель «Мираж-2000». Будет международный скандал. Зачем нам лишние хлопоты?

Резо снова шаркнул ножкой и молвил, что оправдает доверие товарищей: собьет два самолета НАТО.

На этой оптимистической ноте совещание закончилось. Я предупредил группу — нас ждут великие дела в скором будущем. Однако никто не обратил на мои слова должного внимания. И правильно: день прожить — уже заслуга перед родиной.

Когда остался один, проверил содержимое сейфа. Вдруг случится мой околеванец, [20] Смерть (жарг.). комиссия вломится в шнифер, чтобы лучше узнать, чем жил и дышал покойник. И что же обнаружит? Пистолет «Стечкин», ржавый от праздности, три завалявшихся сухаря, пачку сахара, бумаги, место которым известно где, и, наконец, папочку. Кожаную, старую, как мир. Досталась она мне от отца. Он служил в ПГУ КГБ и погиб в Африке. Это было так давно, что иногда кажется — его не было, моего отца. Но есть я и эта папочка. Старенькая, треснутая, очень удобная. Можно хранить не только документы, есть секретка для тига — финского ножа.

Вот и сам ножичек. Тонкий, из легированной, крупповской стали. Моя детская мечта в детстве. Я повертел мечту в руках. Умели раньше работать вещицы. Для дипломатических переговоров. Пришел, скажем, на встречу с такой папочкой — слово за словом, ах, вы не желаете выполнять наши требования. И вжиг — тиг в глаз и выноси готовенького на погост.

Еще я обнаружил вексель. Совершенно о нем позабыл. Бумага, обнаруженный между Моцартом и Сальери. Когда мне удалось дешифровать безумный ребус, загаданный пациентом казенного дома некто Смирновым.

Я рассмотрел банковский вексель — красивый, из плотной бумаги. С радужными цветами и печатями. С виньетками подписей. Самая размашистая и уверенная — банкира В.Утинского. И что мне прикажете с этой подтиркой делать?

Хотел разодрать, да руку мою задержал. Здравый смысл и наш Вседержитель. Куда торопиться, всегда успею совершить акт — акт вандализма. Не лучше ли посоветоваться с докой подобных вопросах? Кто у нас специалист? Конечно же, моя сестричка Анька. Кто еще? Главное, найти её в хорошем настроении. Весь удар шампанским она приняла на себя. Вместе с генералом Ореховым. Даже отказалась провожать девочку Нику, уехав в свои апартаменты. Лечится рассолом. Перегуляли, мадам-с. Вот что значит долгое воздержание. Уж как мы умеем кутить, никто более не умеет. Прожигать жизнь — наша национальная черта, не самая дурная, кстати.

Через час я и Анна (с телохранителями) уже катили по скоростной трассе. В белом автолайнере имени Людовига XVII. Я решил: самое лучшее лекарство от мигрени и перепоя — поездка на малую родину. Вдохнуть парного кизячку, наступить на куриный помет, потужится в дощатом нужнике, продуваемом летними ветрами — что может быть милее для души, измученной заморской шипучей дрянью? Ничего. И потом — надо взбодрить Полину перед запуском в жизнь нового человечка. Все эти мои аргументы оказались сильнее головных болей.

И мы помчались по отечественному бану: вперед-вперед, в чудесное прошлое, в сказочное детство, в душистое разнотравье, в чистые воды Истры.

Моя сестренка смотрела на поля, зеленеющие урожаем, на перелески и овраги, на выцветевший холст неба с каленой вечной печкой. Щурилась то ли от ветра, то ли от воспоминаний. Может, вспоминала себя: Аньку, девочку-ромашечку, сотканную из солнечного света и запаха трав. Как верно написал поэт: Фиалки цветут в полуденной тиши, Овечки идут в зелены камыши. У ручья трели льет соловей, Солнца свет л`ожит средь полей.

Брр!

— Ты что, Алекс? — удивилась Анна. — Вроде не пил?

— Это я за тебя переживаю, — солгал.

— Ох, Санек, это наше хлебосольство… — вздохнула. — В Штатах все просто — пришел в гости, тебе стакан воды из трубы. И привет. Пей или сразу. Или глоточками.

— Янки, мать их! — обиделся я за такое отношение к человеку. Сквалыги.

— Они другие, Саша. Не поймут никогда, как можно за раз втянуть бутылку водки, закусить рукавом, а после продолжать жить.

— И требовать ещё один пузырек, — уточнил я.

— Вот именно. Два мира. Они — другая планета.

— Наша живая, — сказал я. — А там, как в пластмассовом ведре. Невкусно живут, яппи: кукуруза, биг-маги, гамбургеры, гондоны, лужайки, автомобили, небоскребы, банки… О! — Вспомнил о векселе; вытянул его из папки. Полюбопытствуй, что это?

Без интереса моя сестра приблизила плотный лист бумаги к лицу; долго смотрела в него, как птица в букварь; затем, как пишут в любовных романах, её чело побледнело, как полотно, и, обратив свой взор на меня, она тихо вопросила: