Сергей Валяев - Кровавый передел

— Как я понимаю, вы все ищете юношу? Неверной половой ориентации? мило улыбнулась Полина.

Я промычал нечто утвердительное. Никитин тоже, но по другой причине он был занят ремонтом бензопровода. И держал его в зубах. Ника помогала ему своим присутствием.

— Я могу вам помочь, — сказала будущая журналистка.

— Чем же?

— У меня знакомые… в этой среде.

— Это я уже понял, — хмыкнул. — Места были самые лучшие. Спасибо. Даже начальник Управления театров и тот, барчук…

— Куда мы? — прервал меня оперсос Стручков, весь в бензине.

Я поинтересовался состоянием клятого бензопровода — состояние было удовлетворительным, и я предложил: мы с Полиной ещё катаемся по вечернему городу в поисках её богемных друзей, а Ника с Никитиным отправляются к тете Кате. Есть кулебяки и смотреть «Спокойной ночи, малыши».

Мое предложение было принято единогласно. При одном воздержавшемся Нике тоже хотелось вкусить грешной столичной жизни. На что ей, ребенку, было заявлено: пусть сначала закончит общеобразовательную школу, а уж потом… вкушает запретные плоды. При бдительном присмотре старших товарищей.

— Да, — ответственно проговорил на это Никитин, заботливо укрепляя ремешок безопасности Ники. Что-что, а нянька из него получится замечательная. Для моего ребенка тоже. (Шутка.)

Не открою никакой гостайны, сообщив, что ночью столица напоминает хмельную и веселую грандессу, цель которой отловить жирненького, богатенького, беспечненького пупсика из страны дальнего зарубежья, гульнуть с ним по полной развлекательной программе и отпустить утомленного, с отвратительным металлическим привкусом во рту гостя ранним, стылым утром, когда даже птицы мира не гуляют по мокрой брусчатке Красной площади; отпустить голым, босым, без единого цента в кармане, с чувством удовлетворения и некой оторопи от столь беспощадной азиатской предприимчивости.

— Votka, matreshka, ёp your mat', blad', dsoра, hujashкy, — заучивает счастливчик на будущее новые, незнакомые, трудные для произношение слова, подсчитывая убытки фирмы от экзотической, чумовой и во многом загадочной ночи. А подсчитав, останавливается как вкопанный у гранитного хранилища бальзамированной куклы и долго там стоит, вглядываясь в мужественные лица воинов поста № 1 в тщетной попытке разгадать великую тайну Rashian. И, конечно же, не разгадает её и пойдет прочь, яппи, под победный и торжествующий бой курантов на Спасской башне, стеная и плача от своего бессилия и немочи, раскаиваясь в содеянном безобразии перед оставшейся в штате Вирджиния улыбчивой, доверчивой и фригидной, как matreshka, невестой Дженни, любительницей толстого-толстого гамбургера и верховой езды на лошадях на родительском ранчо, ёр уоur mat'…

Столь странные, романтические видения возникли у меня, пока я ждал Полину, ушедшую на поиски нужного нам человечка. Ждал я её в джипе. У «Националя» — гнезда международного разврата, как бы выразилась прежняя г. «Правда». Впрочем, наверное, и сейчас бы она так высказалась. И была бы абсолютно права: другие слова бессильны, кроме матерных, чтобы передать растленную атмосферу близ этого трехзвездного отеля.

Интуриста ловили, как рыбу в мутной воде. И сами легкоподвижные девочки, и бригада молодых, крепких юнцов. Верно, неудачников боксерского ринга и борцовского ковра. Подходили и ко мне, предлагая недорогой и качественный товар, способный удовлетворить все мыслимые и немыслимые сексуальные фантазии. Чтобы меня не отвлекали от моих бытовых фантазий, я сказал, что жду Бармалея, после чего вокруг джипа возник лунный ланшафт. Очевидно, эта кликуха имела свою магию и свой знак. Положительный. Для меня. Я мог спокойно продолжить свои наблюдения.

На платежеспособных эскимосов [212] Эскимос — лицо другой национальности (жарг.). вся эта празднично-развратная аура близкого конца света действовала, как дурь на юбиляра. [213] Юбиляр — человек, впервые употребивший наркотик ради любопытства (жарг.). Товар расходился бойко, точно оренбургские платки. Некоторые туристы наезжали со своими «самоварами». В качестве которых выступали уже знакомые мне фигуранты — кокетливые, хихикающие ломаки. Хит-конвейер скороспелой, на разные вкусы любви действовал споро и без заметных сбоев. Фабрика, ёр уоur mather and father, грез!

Я уж притомился в ожидании и хотел вытащить своего верного «стечкина», чтобы пошмалять в удобных для этой цели швейцаров, мечущих хрустящие баксы за пазуху своих маршальских мундиров с пышными, позолоченными аксельбантами, как наконец появились Полина и её знакомый по прозвищу Бармалей.

Мебельными габаритами и суровым нравом он соответствовал этому милому имени. Заполнив собой автомобиль, он сразу предупредил, что время mony-mony и он готов облагодетельствовать нас пятью минутками. Я пошутил, что за такое время можно пустить под откос все грузовые составы МПС, и мы приступили к обсуждению насущной проблемы.

Возникает вопрос: а где же все службы? По охране общественного порядка. Они там, где им положено. По штатному расписанию. Считают выручку за свою лояльность к развитию и процветанию сношений между народами. Службам же безопасности, как я убедился, сейчас не до подобных, половых, вопросов. У Безопасности ныне другие, животрепещущие задачи — разводить две ветви власти, исполнительную и законодательную, чтобы не случилось гражданского кровавого мордобоя на столичных булыжных и асфальтовых мостовых, не пригодных для танковых атак.

Так что встреча моя с одним из спецов по скорострельной, российской love была вполне закономерна и объяснима.

— Петушок, да? — сказал он, рассматривая фото Рафаэля. — Не знаю. Из новеньких? — И признался с некоей брезгливостью: — Вообще-то это не мой профиль, вони от таких, да?.. Выше крыши…

— А кто всех знает, Бармалейчик? — улыбнулась фамильярная донельзя Полина.

— Малыш, всех знает только Господь, — проговорил наш собеседник. Фотку беру, да? Подниму своих барсиков… Если петушок не в супе с вермишелью, он — ваш… — Открыл дверцу. — И мотайте к Плевне, да, там Тетя Пава, мамочка всех этих убогих… — Выбрался из джипа, наклонил крупноформатную шмасть. — От Бармалея, да? Будет как шелковая…

И ударил дверцей так, что джип лишь случайно не развалился на мелкие запчасти. Хорошо, что Никитин не увидел такого грубого обращения со своим любимым детищем. Я покачал головой.

— Симпатичный Бармалей, да?

— Да, — рассмеялась Полина. — Я его вот таким знала… Маленьким, да?

— Маленьким? — выезжал я на тактический простор вечернего проспекта.

— У нас старый двор был; все дружили, как родные, — объяснила Полина. — Я иногда водила Бармалейчика в секцию… Он, кстати, чемпионом был. По этой… греко-римской, кажется, борьбе… А сейчас вот, да? Бизнесмен такой вот…