Сергей Валяев - Провокатор

— Ему надо как-то помочь.

— Как?

— Я бы могла статью написать. На морально-нравственную тему, высказалась О. Александрова.

— А если он виноват и суд прав? — спрашивал Цава. — Ты прости, Александров, но человек ты эмоциональный, я бы даже сказал, нервный, впечатлительный…

— Речь не обо мне!

— Надо с ним встретиться, — предложила жена.

— Родная, кто тебя допустит? — всплеснул руками Цава. — Насколько мне известно, смертники изолируются до своей последней смертной секунды…

— Какой ужас, — лепетала жена. — Я его видела… он… не мог… Он этих двоих… справедливо…

— Если бы каждый так поступал, как он? Что было бы? — поинтересовался мой приятель.

— Мир стал бы лучше, — ответил я гордо.

— Да?

— Да!

— А я вот что-то сомневаюсь.

— А я — нет!

— Во-о-о-н! — страшно заорал М. и наступал на тень. — Во-о-о-н, чтобы духу!..

Пятясь, молодой человек столкнулся с Зинаидой. Она испугалась спазмы душат ее. М. бросается к ней:

— Зиночка? Зина? Не бойся, не бойся! Дыши-дыши!..

— Боже мой, чего они от тебя хотят?

— Ничего уже не хотят! Дыши глубже.

— Какие-то вокруг люди. Они странные. У них нет лиц. Они в сапогах, эти люди. И у этих сапог запах дегтя!..

— Зинаида! — М. держит родные руки у сердца. — Это рабочие сцены.

— Надо бежать… Бежать!.. Туда, где нет этого запаха… И еще они рубят… Слышишь стук?

— Это мое сердце.

— Нет-нет, они рубят людей.

— Прекрати… Я сам приказал… чтобы декорации к черту!..

— Потом они будут рубить тебя! Я не хочу этого!!! Не хочу!

— Зинаида! Прекрати! Истерику!

— Они отрубят тебе пальцы, чтобы ты не смог написать мне письмо… Я буду ждать письмо, а тебе отрубят пальцы… И ты не сможешь написать письмо… А я буду ждать письмо!

— Так!!! — взрывается он в крике, в вопле, в оре. — Хватит! Мы будем работать! Сейчас же! Немедленно! Мы будем работать!!!

— Нет! Я не хочу. Я устала. Я боюсь. — Зинаида отступает. — Нас обманули. Как детей. Разве можно обманывать детей?

— Мы будем работать! Дайте тишину!.. Мы начинаем…

— Нет, я не хочу!

— Я сказал!

— Нет! — кричит в ужасе Зинаида. — Нет!.. Я тебя ненавижу! Ты — шут! Придворный шут!.. Как ты можешь работать, когда… Тсс! Тишина… Ты слышишь, какая тишина… Нет, шуршат, шуршат… — Шепчет безумно: Шурш-шурш-шурш… это мыши… мышшшши! Как их много… их полчище!.. их миллионы!..

— Зинаида! Это бумага… бумага… бумага! — М. напуган ее состоянием.

— Нет, это мыши… Разве ты не видишь? Странно, что ты…

— Зиночка!

— Они меня… не надо! Не надо!.. Мне больно! — Зинаида отступает, отступает, отступает.

М. в прыжке настигает ее, бьет наотмашь по лицу; пинает ногой страницы:

— Это бумага!.. И мы будем работать с тобой.

— Нет-нет!

— Будем! — И снова жестокая пощечина.

— Не-е-ет!

— Да! — И вновь удар по лицу.

— Я не могу!!!

— Можешь! Потому что! Ты моя! Ты — актриса!.. И ты будешь играть! Будешь! — Тащит Зинаиду к качелям. — Ну, вспомни? Какая ты была! Вспомни! Черт возьми!.. Вспоминай!!!

у входной двери Кулешов столкнулся с Сусанной. Случайная встреча? Постаревшая соседка пахла декабрьским морозцем, снегом и похотью. Сусанна искренне обрадовалась:

— Шурик, ты, говорят, мастер, а у меня в комнате трубы текут.

— Да мне сейчас… — начал было мямлить растерявшийся юноша.

— Ничего-ничего, ты только посмотри! — И затолкнула Кулешова в свою девичью обитель.

— А трубы-то где? — открывал свой чемоданчик слесарь.

— За кроватью, — отвечала соседка, включая телевизор. — Тебе помочь?

— Не надо, — пробурчал Кулешов и принялся осторожно сдвигать мебель, припоминая в смутных очертаниях конфуз, некогда приключившийся с ним именно под этим двухместным лежбищем любви.

Потом минуту-другую бряцал разводным ключом о трубу.

Потом…

— Ну, что там такое?

Кулешов почувствовал у шеи теплое дыхание женщины, она упала ничком на кровать и теперь заглядывала на его работу.

— Минутное дело, — отвечал юноша. — Резьба ослабла.

— Резьба! — хмыкнула Сусанна, и Кулешов от ее грудного, многообещающего голоса почувствовал сгусток крови в голове.

Между тем телевизор в углу начал передавать торжественную встречу в Кремле:

— …ради наград мы работаем, мои друзья засранцы! Когда твоя работа находит высокую оценку — это всегда полный пиздец! Такое чувство испытываю и я сейчас, но к этому добавляется еще и другое…

— Вот и все, — сказал Кулешов.

— Спасибо, — ответила Сусанна и обняла его за плечи. — Иди ко мне, дурачок. Подрочи свою девочку во все трубы! — И впилась в кулешовские губы, как вампир.

Неопытный юноша тыкался в мягкую женскую грудь, слюнявил ее и ощущал губами резинотехнический вкус. «Как прокладки, — думал он. — И это есть любовь?» — недоумевал он.

— Ну же! Сюда-сюда! — требовала соседка. — Ну, мальчик, будь активнее!

— И миллионы граждан, е'их мать, все шире и активнее участвуют в управлении делами своего государства, — вещал телевизор. — В совместном труде и борьбе сформировался, спаянный идейно-политическим единством, могучий, неутомимый, ебливый и гордый народ-богатырь…

— О, какой он у тебя богатырь! — горячилась Сусанна. — Давай-давай, не бойся, там как в хатке.

Кулешов был индифферентен, поскольку находился в ошарашенном состоянии от столь бурного натиска и любвеобильного азарта той, о которой он мечтал бессонными ночами.

Наконец с ее и Божьей помощью юноше удалось проникнуть богатырской плотью в зону VIP, и после нескольких неумелых поступательных движений Кулешов вдруг почувствовал сладостную волну — волна вскипела и обрушилась на него, раздавливая волю, судьбу и ложь жизни.

М. раскачивал качели, сомнамбулистическая Зинаида стояла на них. Режиссер кричал, требовал, просил, он не хотел, чтобы его жена сошла с ума. «А если мы уже все спятили? — спрашивал он себя. — Разве мир не сошел с ума, коль позволяет бросать на заклание злокачественным, как опухоли, идеям миллионы и миллионы жертв?»

— Давай-давай, родная! — требовал он. — Я — за Петра, а ты — Аксюша! Вспомни Аксюшу! Начали: «Только ты долго этого разговору не тяни, а так и так, две тысячи рубликов до зарезу мне; вот и конец. Либо пан, либо пропал».

Аксюша. Да-да. До стыда ли тут, когда…

Петр. Что — когда?

Аксюша. Когда смерть приходит.

Петр. Ну полно, что ты?

Аксюша. Вот что, Петя. Мне все пусто как-то вот здесь.

Петр. С чего же?

Аксюша. Я не могу тебе сказать с чего, я неученая. А пусто, вот и все. По-своему я так думаю, что с детства меня грызут горе да тоска; вот, должно быть, подле сердца-то у меня и выело, вот и пусто. Да все я одна; у другой мать есть, бабушка, ну хоть нянька или подруга; все-таки есть с кем слово сказать о жизни своей, а мне не с кем, — вот у меня все и копится. Плакать я не плачу, слез у меня нет, и тоски большой нет, а вот, говорю я тебе, пусто тут у сердца. А в голове все дума. Думаю, думаю.