Галина Щербакова - Трем девушкам кануть

Он кинулся за ними. Он мечтал: догонит – и пнет. Больше ничего. Пнет и все.

Вы когда-нибудь догоняли «Мерседес»?

То-то…

…Олю Кравцову нашли весной, когда от большого снега потекли терриконы. Талая и грязная вода тащила с собой прихваченное по пути, торопилась пробиться к каналу. Впереди всего толкала вода взбухшее тело. Ногами вперед, как и положено уважающему себя покойнику.

Оля вплыла прямо в руки охранникам, уже неделю озадаченным слабоумным поручением – воду с терриконов в канал не пускать ни при каком случае. Здоровенные дядьки стояли в лодках с баграми, выковыривая боковые пути и направляя по ним воду. Тут и поимели на важной государственной работе приплывший труп.

Теперь такое время, что по ощущению день идет за два, а то и за три.

Та летняя история, когда ни с того ни с сего канули в небытие – это, чтоб сказать поизящней, – две вполне жизнеспособные девушки, растворилась в таком плюсквамперфекте, что Юрай, получив от мамы письмо о баграх, воде и Оле, не то что не вспомнил, – вспомнил, конечно, – но достойную или, скажем, просто адекватную реакцию на все это дело не почувствовал совсем. Опять же умом отметил, очерствел, мол, все по фигу, и стал ждать, когда хоть одна завалященькая эмоция взбрыкнет копытцем или махнет ручонкой, – что это ты, Юрай, стал такой сволочью? Или кем там еще… Но ничего не взбрыкнуло и ничего не махнуло. Юрай шел на работу, на радио, где подвизался в качестве ведущего криминальной хроники, и, втискиваясь в метро, в какой уж раз подумал, что метро у нас становится самой что ни на есть русской рулеткой, потому что нигде ты не находишься так близко к смерти, как там. И те, давние прошлогодние смерти, по сравнению с возможной в метро – сплющенной, черной и безликой, – еще и подарок судьбы. Здоровенький, веселенький ложишься вечером и не встаешь. Плохо, что ли? А потом тебе – целенькому трупу – дорогу посыпают розами.

Конечно, дурочке-девочке Оле не подфартило. Ее убивали не столь милосердно, хотя, может, так ей и надо? Не она ли довела до инвалидности здорового мужика Михайлу? Работает тот сейчас в деревне скотником, и тяжело ему с вилами, невыносимо, но это уже навсегда. Так и живет скрюченный. Может, за Михайлу так тебе и надо, Олечка, плыть ногами вперед по талой воде?

Одним словом, только на следующий день Юрая, что называется, пробрало. Но случилось это помимо самой истории.

Отключили без объявления войны воду. Ругнувшись, Юрай вернулся в постель и дал себе слово не вставать, пока не забулькает в кране. И заснул, как младенец, а проснулся от странного жужжания-сверления, которое происходило где-то внизу и сбоку. «Дрель», – сонно подумал Юрай, поворачиваясь на другой бок, и так получилось, что уставился он едва раскрытым глазом в пол возле кромочки стены и увидел вспенивающиеся опилки вокруг тоненького-тонюсенького сверла, сверкавшего в этой самой опилочной пене. «Идиот! – заорал Юрай, вскакивая с постели. – Идиот! Куда тебя понесло». Через минуту в халате и тапках на босу ногу он звонил в квартиру внизу, имея за зубами вполне подготовленную по случаю речь.

Но на звонок никто не ответил. И дрели не было слышно, хотя не успел бы этот некий неумелец смыться из квартиры, так как Юрай выскочил мигом, а лифт так и стоял на его этаже и вызван не был.

Позвонил в две соседние квартиры – левую и правую – тоже никого. И тихо. Холмик опилок остался на полу Юраевой комнаты, дрель же уже не торчала. Юрай нашел в своем хозяйстве кусок медной проволоки и проткнул ее в дырку. Далеко ушла она вниз, болталась там где-то, а Юрай ждал, что некто дернет сейчас за проволоку, объявится и вступит в контакт, и выяснится, что мастер просто промазал, с кем не бывает, поруха-то микроскопическая, длинный гвоздь вбей и всех делов. Но никто за проволоку не дергал. Пришлось ее поднять, но тут сразу выяснилось, что, побывав в гостях, проволока вернулась не просто так, что ее обмазали дерьмом, и теперь Юрай метался по комнате, не зная, куда ее деть. Шуганул с балкона, а потом пытался из чайника вымыть руки, чем и испачкал чайник. И было это не просто омерзительно и противно, было стыдно, что тебя вот так… Грубо и просто. Потом Юрай снова кинулся вниз и снова, уже не звонил, ногами колотил в дверь, но никто и ничего. Правда, лифта уже не было. Пока он боролся с вонючей проволокой, вполне можно было уехать десять раз.

Вот тут и пришли недостающие Юраю эмоции, которых ему не хватило после письма о Оле Кравцовой. Он вспомнил, что подобные гадости уже были в его жизни. Тогда, тем летом…

Все встало перед глазами, как будто было вчера.

…Смерть Риты в поезде. И он, как дурак, настаивал на вскрытии, а его послали ко всем…

…Потом похороны Маши. Как ехал он в автобусе и близко-близко к нему оказалось лицо покойницы, затаившее в уголке рта такое страдание, что он выскочил из автобуса прямо в похороны… Потом его за это били по голове и в живот, сожгли маме уборную, он приехал копать ей новую, и пропала Оля. А до того избили до полусмерти милиционера Михайлу, единственного человека, поверившего, что просто так, ни с того ни с сего молодые женщины не умирают. Они ведь исхитряются не умирать от невыносимой жизни, у этих же – Риты и Маши – жизнь была не просто выносимая, а в полном порядке. Вот они с Михайло и взяли это, как говорится, в голову. Он, Юрай, потерял в результате работу в газете, Михайло стал инвалидом, а девочка Оля – единственный человек, знающий ответ, – сначала исчезла, а теперь вот всплыла.

…Юрай вспомнил, как гнался за «Мерседесом», в котором сидели убийцы. Лодя плюс Лодя. Лодя-мужчина и Лодя-женшина, в миру Сева Румянцев и Лидия Алексеевна Муратова.

Интересно, видели ли они его? Если видели, то, наверное, очень развеселились. Может, даже подумали, а не дать ли машине резкий задний ход, чтоб подмять этого бегущего идиота, намотать его на колеса, а потом вымыть их чистой водой, чтоб следов от него, Юрая, не осталось?

Кто его оставил в живых – женщина или мужчина? Кому из них было легче «опуститься до гуманизма»?

Потом ему пришлось искать новую работу, придумывать, как помогать маме и тетке. Не попадался больше на дороге «Мерседес», и Юрай сказал себе: «Забыть!»

На новой своей службе он узнал, что цена человеческой жизни упала обратно пропорционально цене на молоко и мясо. Будто некий «бухгалтер жизни» простейшим способом пытался скоординировать количество едоков и пищи, и знал он для этого один бухгалтерский способ – уменьшение числа. Однажды Юрай почувствовал: его уже не пробирает. Не трогает простота, с какой человек идет на человека с этой самой бухгалтерской целью – чтоб его не было. Этого голубоглазого. Курносого. Морщинистой. Красивой. Белого. Черного. Маленького. Старенького. «Как я могу их судить, если мне уже, в сущности, не жалко ни-ко-го?» – думал иногда Юрай, и тогда надо было выпить. Юрай боялся этого даже еще не пристрастия, а пока только легкого способа забыться, он понимал, что на этом пути, где не он первый, не он последний, оставляли все: ум, талант, порядочность, да что там – всего себя без, поэтому – хотя никто этого не знал, – окорачивал себя, где только мог.